Изменить размер шрифта - +
Дверь открывалась вовнутрь. И вот одни спали, дремали, а кто-то топил. Мне вдруг захотелось пойти на улицу, это было часа в два ночи. Мороз. Я выхожу, смотрю: печка горит, дрова наложены и Ваня, который должен был топить печь, дремлет. Я качнул его: «Слушай, ты, елки-палки, что делаешь? Смотри за печью». Он: «Все, все, все». Я вышел на улицу до ветру, и в этот момент вдруг снаряд разорвался! Наш сарай загорелся, все закричали. Видно, дрова упали, и дверь солдаты открыть не могут, потому что она вовнутрь открывается. Я на улице был, попытался помочь. Кое-как открыли, но жертв много было. А я вот остался живой.

— Еще случай уже в наступлении был. Послали меня строевую записку в штаб дивизии отнести. Я пошел, все сдал, на обратном пути начался артобстрел. А я боялся самолетов. Видимо, первое отступление, которое в феврале сорок третьего было, меня впечатлило. Артобстрела я меньше боялся. Думаю: «Елки-палки, возвращаться по дороге — много времени займет. А я сейчас огородами». Бегу, смотрю — забор стоит. Я через забор полез. А документы лежали в сумке от патронов немецких. У нас были тряпочные сумки, а у них железные. Они закрывались. Я в этой сумке все время документы, какие были, носил. Туда дождик не попадал. Ее бросишь — не помнется. И когда через забор стал пролазить, я опустился с одной стороны, а сумка на той стороне забора осталась. Я повис на заборе, качаюсь. Вдруг снаряд разрывается, и меня волной столкнуло. Прихожу к роте, а туда уже тоже попало два снаряда, и погибли люди. И место, где мой окоп был, разнесло вдребезги.

Теперь история, когда я уже был младшим лейтенантом в Польше. До Польши мы форсировали Западный Буг. Мне команду дали из человек двадцати — двадцати пяти. Моей задачей было подготовиться к наведению переправы. И вот, значит, я-то по глупости поднимаю своих солдатиков, говорю: «Вперед, ребятки». Только не успел встать — автоматная очередь. На меня тут пехотинец набросился и прикрыл собой. Но мы выжили. Он меня потом отругал за то, что по моей команде чуть ребята не погибли.

Или вот однажды в Польше вышли мы из боя. Сильно потрепало наш батальон. Это я уже про стрелковый, а не про учебный батальон 645-го полка говорю. Легли мы отдыхать: командир батальона Куренко, новый замполит, парторг Миронов и я. Постелили накидки. Это было в августе, тепло. И вдруг, значит, часа в три ночи или часа в четыре прибегает связной, нас вызывает политотдел. Катышев, Миронов встали, а я лежу. Вдруг связной опять подбегает: «Товарищ младший лейтенант, вас ждут». Я поднялся, пробежал, может быть, метров сто-двести, и тут позади меня раздается взрыв: снаряд попал в то место, где мы лежали, и убил замполита. Вот если бы я еще немного полежал там…

Прыткин в какой-то момент остановился, дернулся к холодильнику и достал оттуда початую бутылку водки, налил рюмку, перекрестился и выпил.

— Извини, тебе не предлагаю, ты тимуровец. Но вспоминать ребят, что там в земле остались тяжко. Прошел бой, а их бедолаг убитых стаскивают в большую воронку как дохлую скотину. Кого-то кусками собирают. И вот уже вместо веселых ребят, с кем еще утром перешучивался, лишь холм землицы остался. Извини, тяжко.

Я не знал, что делать, но такое интервью точно не взлетит.

— Может, ордена покажите.

Михаил Трофимович отмер и запрыгал на месте:

— Награды? Награды есть.

Он метнулся в комнату и вскоре вынес оттуда хорошо пошитый коричневый костюм. Видимо, надевает на праздники. Там и были выложены все награды: два ордена — Отечественной войны I-й и Красной звезды. И медаль висела сбоку.

— За что?

— Этот за Польшу, Отечественной уже в госпитале выписали. Но больше всего горжусь медалью «За отвагу». То форсирование нам дорого далось. Мы же саперы, всегда впереди. И лезешь ведь в ледяную воду, куда деваться.

Быстрый переход