|
Все со временем сотрется. Кто-то будет считать, что мы воевали с Гитлером против Америки.
— Как так?
Ветеран растерялся, а Илья странно на меня глянул. Не могу же я им сказать, что в двадцать первом веке наши бывшие соседи поставят знак равенства между тоталитарной диктатурой нацизма и советской властью. Мозги засрать можно на самом деле очень просто.
— Ну тогда слухайте, хлопцы. Как-то нас отобрали несколько человек, посадили в машины и вывезли в какое-то место. Только мы слезли с машин, как подъехала еще одна машина, из которой под конвоем выгрузили арестованного и отвели его в сторонку. Тут же, неподалеку поставили небольшой столик, за которым расположились члены военного трибунала. Один из них спустя некоторое время взял лист бумаги и стал читать:
«Именем Союза Советских Социалистических Республик Иванов Иван Иванович, самостоятельно покинувший свою позицию на рубеже таком-то, что привело к таким-то последствиям, военным трибуналом номер такой-то приговаривается к расстрелу».
После этого Иванова взяли под руки и отвели в сторону, напротив него выстроилась расстрельная команда из трех человек — бах, бах, бах! — и все. Тело расстрелянного погрузили в кузов привезшей его машины и куда-то увезли. Говорили, что этот Иванов уже сам для себя вырыл могилку, в которой его труп и похоронят.
Но расстрелы проводились нечасто, зато я нередко был свидетелем похорон своих боевых товарищей. Для этого мы копали яму под могилу, приносили убитого, зачитывали его домашний адрес и говорили: «Он был смертельно ранен в бою и будет похоронен вот здесь, в этой могиле». Гробов мы не делали, просто на дно могилы стелили плащ-палатку, на которую вчетвером опускали тело погибшего. Затем могилу засыпали, на найденном куске железа писали, к примеру: «Здесь похоронен Сидоров Петр Петрович, такого-то года рождения» и ставили его поверх могильного холмика. Обязательно над могилой давали салют из нескольких залпов, кто хотел, крестился. Отдав последнюю дань погибшему, мы продолжали воевать.
Следующим ветераном также оказался офицером, но воевать начал еще сержантом с сорок первого года. Мне запомнился его рассказ о штыковой атаке:
— Перед такой атакой всегда подавалась команда: «Примкнуть штыки!» Это означало, что мы пойдем в атаку или против артиллерии, или против пехоты. Мне даже однажды довелось в бою заколоть штыком немца. Перед нами была железнодорожная насыпь, через которую мы должны были перемахнуть. Только мы взобрались наверх, а там немцы! Один из них разворачивается и прет на меня. Но нас в училище хорошо научили действовать штыком и прикладом, поэтому я сделал все чисто автоматически. Еще один немец упал передо мной на колени и плакал. И во мне, при виде этого раненого, истекающего кровью, противника, проснулась жалость. И вроде бы я ему должен своим штыком проколоть пузо, но не могу этого сделать. Я махнул на него рукой и побежал дальше, выбирая себе другую цель. В последних наших атакующих цепях обычно шли санитары, которые оказывали помощь раненым. Надеюсь, они помогли этому раненому немцу. Другой немец, волоча раненую ногу, бросился удирать от нас. С раненой ноги у него слетел сапог, и он босой убегал, пытаясь петлять. Но никто из наших бойцов по нему даже стрелять не стал.
Фима вышел из подъезда накормленным и сильно впечатленным. Он не ожидал, что война через призму воспоминаний ее участников оказалась совсем не такой, как ее подавали нам через фильмы и книги.
— Ну что?
Приятель испуганно глянул на меня:
— Такое разве пропустят?
Твоею мень, вот откуда у советского старшеклассника внутренняя цензура?
— Не твое дело. Или ты испугался?
— Еще чего! Просто не хочется работать понапрасну.
— Будет два варианта записей, но ты должен мне сдать послезавтра полный. |