Гай нашел ее на одной из террас. Она стояла у балюстрады и смотрела на море. Он попытался успокоить девушку, обняв ее за талию и покачивая слегка из стороны в сторону.

— Не стоит так расстраиваться. Это была просто шутка.

— Шутка?.. Но весьма отвратительная. И сама она совершенно отвратительная женщина… В чем ее привлекательность? Можешь ты мне объяснить?

Гай пожал плечами:

— Ты права, она — сама противоположность прекрасному, но ведет себя как первая красавица. Я даже сомневаюсь, что есть ли у нее школьное образование. Но сама она считает себя очень и очень умной, к тому же талантливой актрисой. Поэтому и все вокруг думают так же. Поэтому как бы она себя ни вела, что бы ни говорила, у нее есть стиль и она умеет производить впечатление. Она производит впечатление, которое не соответствует ее сущности.

«Стиль!.. Производит впечатление!..»

Андрианна угрюмо размышляла над этим. Ее мама была, конечно, красивой и изысканной женщиной. Ее прекрасное лицо было в полной гармонии с ее душой. Но стиль? Умение произвести впечатление? Вряд ли. Может быть, потому ее мама была так обделена жизнью, а у этой суки Беатрис было все и даже больше?

Андрианна пыталась понять:

— Значит, все эти кривляния, все выкрутасы, балаганные наряды, грубый голос и грязные шутки — все это ты называешь стилем и умением произвести впечатление? Разве вообще все это имеет какое-нибудь значение? И важнее…

Гай ласково провел пальцем по ее щеке:

— Важнее чего, моя дорогая?

— Важнее обаяния, женственности, красоты?

Ее собственная мама была несомненно красивой, и сама она была красива — многие ей говорили об этом. Гай же твердил ей об этом ежедневно.

Она внимательно следила за лицом Гая, ожидая ответа. Она хотела, чтобы он подтвердил ее правоту, но, пожалуй, впервые не увидела на его чувственных губах улыбки, а в глазах блеска. Гай, казалось, даже был серьезнее, чем когда бы то ни было, на него нашла меланхолия.

— Быть обаятельной, конечно, важно, но не слишком важно для чего-то долговременного. Быть же красивой, конечно, очень важно, и ты очень красива. Но, — он грустно покачал головой, — это как родиться в богатстве, но с каждым годом становиться чуть беднее…

Андрианна была изумлена, не до конца понимая, о чем он говорит. Неужели внутренняя красота не имела вообще никакой цены, а красота внешняя обречена на смерть? Неужели важными были лишь умение кривляться и производить впечатление? Ей это казалось циничным и мелким.

— Ты говоришь, как моя тетушка Хелен, — возмутилась Андрианна. — Она ни во что не ставит чистосердечность и согласится с тобой на все сто, что главное — устроить представление и произвести впечатление.

— Пойдем скорее, — неожиданно сказал Гай, схватив Андрианну за руку, и потянул ее за собой по мраморной лестнице на второй этаж виллы. Он вел ее за собой, пока они не достигли самого дальнего помещения и не вошли в огромный зал с двадцатичетырехфутовым потолком, раскрашенным, как своды собора: было много голубого неба, белых облаков и золотых ангелов.

Андрианна оглянулась и замерла в изумлении. Стены были увешаны картинами так плотно, что не оставляли ни малейшего просвета. Здесь была немыслимая смесь итальянской живописи XVI–XVII веков, фламандских натюрмортов, раннего Пикассо, и, казалось, все французские импрессионисты тоже были здесь.

— Я даже и не знала, что у вас есть картинная галерея. Почему ты не показал мне ее сразу?

Гай не ответил и подвел ее к нише, в которой висели две большие картины. Одна принадлежала кисти Джона Сингера Сарджента.