|
Я бы все отдал, чтобы быть способным на такое. Говори, говори все, что тебе хочется сказать. Не бойся меня обидеть. Я – ничто… – Ради Бога, Нед, прекрати, а то из меня весь пар выйдет. Я не роль играю. Я серьезно говорю. – Знаю, потому и прошу – давай дальше! Никому больше не удастся так говорить. Никому из тех, кого я знаю, по крайней мере. Он встал, пожал мне руку и выдал самую обворожительную из своих улыбок. Глаза у него потеплели и стали влажными, веки были словно осколки блюдца. Он создал иллюзию полного понимания. Нет, наверное, я недооценивал его. Если человек создает хотя бы иллюзию чувства, нельзя пренебрежительно отмахиваться от него. Откуда мне знать, сколько сил он потратил и тратит сейчас, чтобы выбраться на поверхность? Какое у меня право судить его – да вообще кого бы то ни было? Если человек улыбается, протягивает вам руку, сияет вам навстречу, значит, что то в нем откликается на вас. Безнадежных мертвяков нет. – Да не беспокойся ты о том, что я могу подумать, – говорил Нед тем самым роскошным мягким баритоном. – Мне только жаль, что нет сейчас Ульрика. Вот он бы тебя оценил по достоинству. – Ой, ради Бога, не надо. Кому нужна оценка? Нужно ответное движение, отклик. По правде говоря, я сам толком не знаю, что мне нужно в этом смысле от тебя или от кого нибудь другого. Знаю только, что жду чего то большего, чем получал до сих пор. Я хочу, чтобы ты вылез из своей оболочки. Не только ты – пусть каждый разденется, только не тело обнажит, а душу свою. Я так хочу проникнуть в человеческую суть, так изголодался, что иногда готов наброситься на людей, как людоед. Чего там ждать, когда они начнут рассказывать, кто они такие, что чувствуют, о чем мечтают, – сожрать их живьем и самому до всего докопаться, сразу же, одним махом. Вот… Я схватил со стола какой то из рисунков Ульрика. – Видишь это? Представь, что я сожру его сейчас. – И я поднес бумагу ко рту. – Бога ради, Генри, что ты делаешь! Он же над ним трое суток работал. Это же настоящее произведение! – И Нед вырвал рисунок из моих рук. – Ладно, – сказал я. – Давай тогда что нибудь еще. Пальто хотя бы! Все равно что… О, дай ка руку! – И я схватил его за правую руку и потянул ее к своему рту. Он резко отдернул ее. – Совсем спятил, – сказал он. – Уймись. Сейчас вернутся девочки и дадут тебе настоящую еду. – Я бы все съел, – сказал я. – Но это не голод, Нед, это – восторг. Я просто хочу показать тебе, до чего может дойти восторженный человек. Ты никогда такого не испытывал? – Вроде бы нет. – Он криво ухмыльнулся, обнажив верхние клыки. – Черт побери, да случись со мной такое, я бы тут же побежал к врачу. Решил бы, что допился до чертиков или еще что нибудь… А ты лучше поставь стаканчик на место… джин тебе ни к чему. – Ах, ты думаешь, дело в джине? Хорошо, отставим стаканчик. – Я подошел к раскрытому окну и махнул стакан прямо на асфальт двора. – Вот так. А теперь попробуем простую воду. Поднеси ка мне кувшин с водой. Ты увидишь… ты никогда не видел, как можно напиться простой водой допьяна? Сейчас я тебе покажу… Пока я еще не напился, – продолжал я, провожая его в ванную комнату, – я постараюсь, чтобы ты понял разницу между экзальтацией и опьянением. Девочки вернутся скоро, я к тому времени уже буду пьян. Смотри! Смотри, как это делается. – Да уж, – сказал Нед, – научился бы я напиваться водой, горя бы не знал, голова бы по утрам не трещала. |
