— Достопочтенный виконт Ланкастер, — невнятно пробормотал дворецкий, когда они подошли к двери кабинета.

Из комнаты донеслось ворчание, потом послышался скрип старого кресла. Мистер Камбертсон встал им навстречу.

Виконта едва не передернуло от отвращения. Комнату наполнял запах дешевых сигар и джина. Шторы были опущены, и вся комната находилась в полумраке, а в воздухе чем-то нестерпимо воняло. И сам мистер Камбертсон соответствовал обстановке: без сюртука, небритый и с затуманенным взглядом.

— Милорд, — проскрежетал он, — для меня большая честь принимать вас.

— Мне тоже очень приятно, — солгал Ланкастер.

Хотя курчавые волосы Камбертсона оставались черными, теперь они поредели, да и сам он заметно постарел. Под глазами залегли глубокие морщины, а некогда широкие и крепкие плечи согнулись, словно на них положили тяжелый груз. Николас поспешно подошел к нему, чтобы пожать руку.

У Камбертсона оказались цепкие пальцы, и это вдруг напомнило Ланкастеру о тонущем человеке, который хватается за спасительную соломинку. А может, это отчаяние в его глазах создавало такое впечатление.

— Пожалуйста, садитесь, — предложил Камбертсон. И тут же крикнул: — Юинг! Чаю!

Его слова эхом разнеслись по дому, оставив их в угрюмом молчании.

Ланкастер осмотрелся, размышляя, не попал ли он в какой-то странный полуденный сон, но окружающая обстановка была вполне реальной.

— Мистер Камбертсон, я хочу выразить вам и миссис Камбертсон свои искренние соболезнования. Меня поразила печальная новость о мисс Мерриторп. Я даже представить себе не могу, насколько вам обоим сейчас, должно быть, трудно.

— Миссис сбежала в дом сестры, и я не знаю, когда она вернется.

Он провел рукой по лицу, поскреб щетину.

— Трудно, — произнес он, словно обдумывая слова виконта. — Да, было трудно.

— Мне действительно очень жаль. Она была красивой девушкой. Моя семья нежно помнит о ней и скорбит. Бедная миссис Пелл так страдает, что сегодня утром ни слова не произнесла.

— Красивой, — повторил, качая головой, Камбертсон. — Да уж, она была красивой, Хотя, в конечном счете, Синтия оказалась эгоисткой и ни о чем не думала, кроме своих собственных желаний. Вам известно, что она сделала с этой семьей?

— Я… — Ланкастер не смог придумать подходящего ответа.

Он просто смотрел, как серое лицо Камбертсона наливалось краской.

— Она погубила нас. У нее был шанс вытащить семью из беды, а она вместо этого поддалась дурацким девическим страхам и бросилась с обрыва!

— Она… Что? — Ланкастер вскочил со своего места, ударившись коленкой о стол Камбертсона. — Она… Она бросилась с обрыва?

— Да! Как героиня сентиментального романа. Между прочим, с одного из ваших обрывов.

— Но я думал…

Николас думал, что она умерла от болезни или в результате несчастного случая. Но покончить жизнь самоубийством? Что же, черт возьми, случилось с упрямой молодой девушкой, которую он когда-то знал? Комната поплыла у него перед глазами.

— Почему? — произнес он, наконец.

— У нее были какие-то глупые девические страхи перед мужчиной, за которого она должна была выйти замуж, — бросил Камбертсон.

— Но… — Ланкастер не знал, что сказать, он даже не знал, что думать.

В кабинет шаркающей походкой вошел дворецкий, но Камбертсон продолжил рассказ:

— Наша семья находится в отчаянном положении, и она знала это.