– Она что, проститутка?

– Со слов медсестры, да. У нее вроде как и ВИЧ еще диагностировали, – добавила Лиззи, складывая свой косметический прилавок в элегантный чемоданчик от «Луи Виттон». – Все это так печально, так печально. Потому что эта девочка всего лишь вершина айсберга. Мой муж однажды продюсировал документальный фильм, в котором рассказывалось, как орудуют в Гарлеме банды, занимающиеся сбытом наркотиков. Вот кто настоящие преступники!

– Все верно, – согласилась я, переодеваясь в ночную сорочку и быстро ныряя в кровать. – Страшно даже подумать о том, что Гарлем находится всего лишь в нескольких кварталах от того места, где я сейчас живу.

Я достала из прикроватной тумбочки свой альбом для рисования, карандаш и перевернула альбом на чистую страницу. В последние дни ко мне снова вернулось желание придумывать новые фасоны, и вот каждый вечер перед сном я делаю наброски двух-трех фасонов.

– Верно, – ответила Лиззи, тоже укладываясь в постель. – У нас в Лос-Анджелесе наверняка орудуют такие же банды. Как это ужасно, что они сегодня повсюду. Мы и сами не понимаем, как нам все же повезло в этой жизни, так ведь? Ведь мы-то с тобой защищены со всех сторон.

– О да, – откликнулась я, а сама подумала, что за три недели своего пребывания в клинике, затерянной посреди аризонской пустыни, я узнала много больше, чем живя в самом центре Нью-Йорка или путешествуя по всему миру. А еще я поразилась собственной наивности. Ведь это же надо быть такой наивной дурочкой, чтобы на полном серьезе считать, что все это меня не касается, что я, дескать, выше всей этой грязи. Откуда, к примеру, мои дилеры доставали мне кокаин? А разве так уж важно, где ты принял свою дозу? В номере дорогого отеля или в подворотне за углом. Источник везде один и тот же, а в основе всего – брутальная жестокость, смерть и неимоверная алчность. Я невольно содрогнулась от этой мысли.

– Что у тебя завтра? – спросила у меня Лиззи.

– Все, как обычно. До завтрака пробежка, потом групповые занятия, затем встреча с моим психотерапевтом Фай…

– Скажу тебе, что она лучший психотерапевт из всех, с кем мне довелось контачить. А у меня по этой части есть кое-какой опыт, и немалый.

– И у меня тоже! – призналась я с чувством. – Но вообще-то эти сеансы психотерапии даются мне очень нелегко.

– Почему?

– Просто не люблю сидеть и рассказывать о себе самой.

– Ты хочешь сказать, что не любишь смотреть на себя и воспринимать себя такой, какая ты есть на самом деле, – проницательно заметила Лиззи. – Но без этого, дорогая моя, мы все, кто тут сейчас лечится, ничего не добьемся.

– Но ведь жили же как-то люди раньше без всех этих психотерапевтов, и все было нормально. Ни разу не слышала о том, что они были во времена, скажем, Первой и Второй мировых войн. Во всяком случае, в фильмах о тех годах ничего об этом не говорится.

– Ты права. – Лиззи скривила рот, наверное, изобразить полноценную гримасу мешал силикон, которым она накачала свои губы. – Тогда психотерапевтов не было. Но подумай сама, Электра, сколько фронтовиков вернулось после войны со всякого рода контузиями или посттравматическими расстройствами, как их еще называют. И всем этим людям нужна была помощь, как и тем солдатам, которые прошли через войну во Вьетнаме, однако никто из них такой помощи не получил. А поэтому нам остается только радоваться, что мы сейчас живем в обществе, культурные стандарты которого не считают зазорным признаться в том, что тебе нужна помощь. Думаю, психотерапия помогла спасти огромное количество человеческих жизней, которые в противном случае были бы потеряны.