– А Сесили потом бывала еще в Африке? И ты сама? – спросила я.

– «Да» на оба твои вопроса. Понимаю, Электра, у тебя еще сотни вопросов, но я тут много размышляла перед твоим приездом и пришла к выводу, что самое лучшее в нашем с тобой случае – это строго придерживаться хронологии.

– Хорошо. Но можно еще один вопрос, Стелла? Моя мама… Она жива? То есть я хочу сказать, она ведь не такая уж старая, и потому…

– К большому сожалению, Электра, твоей мамы больше нет в живых. Она умерла много лет тому назад.

– Ах, вот так? Ладно…

Стелла ласково погладила меня по руке.

– Тебе нужно какое-то время, чтобы собраться с силами и прослушать все то, что я собираюсь тебе рассказать далее? О том, что с нами случилось после того, как мы покинули особняк на Пятой авеню.

– Нет, я в полном порядке. Ты же понимаешь, трудно скорбеть о человеке, которого ты не знала. Разве не так? Я просто хотела узнать, жива она или нет, только и всего.

– Да, скорбеть о незнакомом человеке сложно, это правда. Но ведь даже мысли о нем вызывают скорбь.

Я нервно сглотнула слюну, понимая, что бабушка абсолютно права. Ведь ее прямой ответ на мой вопрос положил конец всем моим фантазиям, которым я предавалась долгие годы, рисуя в своем воображении предполагаемую встречу с родной матерью. В детстве я много о ней думала, особенно, когда возникали проблемы в моих отношениях с Ма, если я в очередной раз что-то там набедокурила. И тогда в своих фантазиях я рисовала себе образ матери (думаю, такое характерно для большинства приемных детей), похожий на ангела, который вдруг спускается с небес, обнимает меня, крепко прижимает к себе и говорит, как сильно она меня любит, несмотря ни на какие мои выходки.

– Я в порядке, – снова повторила я, сопроводив свои слова энергичным кивком головы. – Я просто хочу знать все, а потому можешь начинать. Скажи, а когда ты узнала, что Ланкенуа тебе не родная мать?

– Как раз тогда, когда она собралась замуж. Ланкенуа зажила своей жизнью, она съехала от нас, а я осталась вместе с Сесили. Вот тогда они вместе и рассказали мне всю правду.

– Ты сильно расстроилась, да?

– Нет, совсем не расстроилась. Хотя я знала, что Ланкенуа тоже очень любит меня, но все же она играла второстепенную роль в моей жизни, а главной для меня всегда оставалась Сесили. Можно сказать, что Ланкенуа для меня была таким подобием доброй няни. Вырастила и воспитала меня, конечно же, моя Куйя – Сесили. И именно на нее я смотрела как на свою мать. Но тут возникла другая проблема. Неожиданно до Сесили дошло, что виза, по которой мы с Ланкенуа прибыли в Соединенные Штаты, уже давным-давно просрочена, то есть мы с ней как бы оказались на положении нелегальных иммигрантов. С Ланкенуа, правда, вскоре вопрос решился сам собой: она вышла замуж за гражданина США и, следовательно, по действующим тогда законам автоматически стала тоже гражданкой США. Вначале Сесили хотела удочерить меня на законных основаниях, но тогда и речи не могло быть о том, чтобы белая женщина стала приемной матерью ребенка-негра. Подобных прецедентов попросту не было. И вот после того, как Ланкенуа переехала от нас к мужу, было решено, что меня официально удочерит Розалинда. Ее муж Теренс был юристом, а благодаря их с женой общественной деятельности он был вхож во многие кабинеты влиятельных людей, да и в коридорах власти у него было полно друзей. На тот момент это был самый простой выход из создавшегося положения. Вот так я стала Стеллой Джексон и получила гражданство и американский паспорт, хотя жить продолжала вместе с Сесили.