|
Полиция действовала тогда предельно жестоко, но меня это мало волновало, впрочем, как и моих друзей. Потому что все мы понимали, что боремся за правое дело – за свободу всего американского народа, и неважно, белый ты или черный, но тебе должны быть гарантированы равные права со всеми остальными гражданами страны. Своей кульминации эти выступления достигли весной 1963 года; я уже училась на последнем курсе колледжа. Атмосфера в те дни была просто сказочной: ты только представь себе, двести пятьдесят тысяч демонстрантов выступили маршем на Вашингтон, и все мы хотели собраться вместе и в спокойной обстановке выслушать выступление доктора Кинга, который именно на том митинге и произнес свою знаменитую речь, поистине ставшую нашим манифестом.
– «У меня есть мечта…» Как же, помню! – пробормотала я в ответ. Об этой речи знаю даже я. – Да, та самая речь… Четверть миллиона слушателей, и ни одного акта насилия по отношению друг к другу. Это событие… – Стелла слегка запнулась, сглотнув слюну, – оно стало поворотным, можно сказать, судьбоносным моментом во всей моей дальнейшей жизни. – Догадываюсь, – кивнула я в ответ, в глубине души эгоистично желая, чтобы все эти уроки истории поскорее закончились. – А что было потом? Стелла негромко рассмеялась. – Я пошла по проторенной дорожке и поступила здесь же, в Нью-Йорке, в Колумбийский университет на юридический факультет, имея в голове лишь одну-единственную цель на будущее: стать самым знаменитым адвокатом и активистом по защите гражданских прав, которые когда-либо были в Америке. Я чувствовала свое предназначение всеми фибрами души; ведь недаром же, рассуждала я, Господь привел меня в Америку и дал мне все возможности. А для чего? Он сделал это с единственной целью, чтобы я стала помогать своим собратьям, у которых таких счастливых возможностей не было. Однако, как это всегда бывает в нашей жизни, любые грандиозные планы расходятся с той реальностью, в которой мы живем. Так ведь? – Что ты имеешь в виду? – спросила я бабушку, не совсем уловив смысл ее слов. Стелла взглянула на меня. – Знаешь, мне кажется, нам уже пора выпить по чашечке чая, который я тебе пообещала. Я тут купила пшеничных лепешек нам к чаю. Ты любишь пшеничные лепешки? – Сама не знаю. Они что, похожи на кексы с изюмом? Наша экономка часто пекла такие кексы, потому что их очень любил папа. – Да, что-то вроде кексов. Сесили и ее подруга Кэтрин просто обожали эти лепешки. Посиди здесь, а я пока все приготовлю. Итак, я осталась на террасе в ожидании послеобеденного чая, приготовлением которого занялась бабушка. Правда, у меня возникло смутное подозрение, что она решила немного оттянуть время и собраться с мыслями, намереваясь, видно, сообщить мне нечто очень важное. Солнце припекало вовсю, воздух был напоен дурманящим ароматом каких-то незнакомых мне экзотических розовых цветов, свисающих беспорядочной массой с решетки, почему-то от этого запаха сразу же захотелось спать. Я закрыла глаза и стала осмысливать все, что мне только что поведала Стелла, чувствуя себя при этом очень виноватой: ведь я и понятия не имела о том, что сделали эти мужественные женщины, Сесили и Розалинда, для того, чтобы я стала равноправным членом общества и свободным человеком, каким являюсь сегодня. Для меня история всегда ассоциировалась с древностью: рыцари в доспехах верхом на лошадях или красочные изображения дам на надгробиях в склепах тех церквей, которые мы вместе с отцом посетили в каком-то средневековом городе во время наших летних каникул. Но ведь та история, которую мне рассказывала Стелла, она совсем недавняя, она о том времени, в котором жила и сама Стелла. И не просто жила… Она вместе со своими товарищами, можно сказать, рисковала жизнью ради того, чтобы у меня была свобода быть тем, кто я есть… Мысль об этом сразу же заставила меня с особой остротой ощутить собственную никчемность. |
