– Что ж, теперь, когда у нового правительства появились реальные финансовые средства, можно рассчитывать, что оно наконец займется проблемами здравоохранения и образования коренного населения страны. Я права?

– О, так далеко я не стал бы заглядывать. – Билл выразительно округлил глаза. – На самом деле в жизни людей мало что изменилось. Бедные как были бедны, так и сейчас бедны, дороги – будь они неладны! – по-прежнему непроходимы, а что касается образования… Пока, я думаю, еще слишком рано говорить об этом. Будем надеяться, что при жизни уже следующего поколения наступят какие-то ощутимые улучшения. Ведь это же ради детей их родители были готовы пожертвовать собственной жизнью в борьбе за свободу и независимость своей родины.

– Сдается мне, что мы оба с тобой попали в круговорот революционных событий, только каждый в своей стране, – подытожила услышанное Сесили. – И остается лишь надеяться на то, что будущее будет лучше, чем настоящее. Иначе зачем все эти страдания и жертвы?

– Согласен. А теперь расскажи мне, чем ты занималась все эти двадцать лет? Как Стелла?

– О, с ней все прекрасно! – улыбнулась Сесили. – Она – юрист, занимается защитой гражданских прав. Работает на НАСПЦН – Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения, трудится в их юридической службе, много колесит по всей стране, консультирует адвокатов, выступающих в судебных процессах с защитой прав чернокожих, если налицо вопиющая расовая дискриминация. Я ею очень горжусь. Думаю, ты бы тоже гордился.

– Боже мой, Сесили! Снимаю перед тобой шляпу! Кто бы мог подумать, что крохотная девочка масаи, которую мать бросила умирать в лесу, станет известным правозащитником, выступающим в поддержку угнетенных слоев населения?

– Она сама выбрала эту стезю, Билл. И отдается работе со всей страстью своей души. Стелла ведь всегда была очень способной девочкой.

– Да, это правда. А плюс еще все те возможности, которые ты ей дала.

– Но ты же знаешь, как я ее любила.

– Знаю.

Они снова погрузились в затяжное молчание.

– Я вот часто думаю… – начал первым Билл.

– О чем?

– Ты меня тогда бросила или все же уехала только ради нее? Понимаешь, о чем я?

– Билл, я никогда и в мыслях не держала бросать тебя. Но ты прав, Нью-Йорк действительно мог предложить Стелле много больше, чем я даже смела мечтать, а потому соблазн остаться здесь был слишком велик. Особенно если вспомнить, что в те годы тебя, судя по всему, мало волновало, вернусь я назад или нет.

– Ради бога, Сесили! – торопливо перебил ее Билл. – Я ни в чем тебя не обвиняю, и намерения такого у меня не было. Тебе действительно не в чем себя винить. Я и сам признаю, что был не самым внимательным и заботливым мужем. А после окончания войны и вовсе с головой ушел в зализывание собственных душевных ран. Словом, законченный эгоист, который думал только о себе.

– Тебя трудно за это винить, Билл. Я тоже все понимаю. Хотя, признаюсь, целых пять лет я лелеяла надежду, ждала, что вот теперь, когда война закончилась, мы наконец заживем счастливой семейной жизнью.

– Но, если бы все сложилось по-другому… если бы я был другим, ты бы осталась? То есть это бы означало, что Стелла не получила бы того образования, которое ты хотела ей дать…

– Ах, Билл! – Сесили издала протяжный вздох. – Сегодня мне трудно ответить на твой вопрос.

– Конечно, трудно. Я тоже все понимаю. Знаешь, я часто оглядываюсь на нашу прошлую жизнь и думаю вот что: как только у нас наступал какой-то короткий миг счастья, сразу же возникало некое препятствие, которое мгновенно разрушало все.