|
- Он поколебался, прежде чем назвать имя. - Некий доктор Лор; с его работами вы, может быть, знакомы? - спросил он, не глядя на Антуана. - Болезнь была захвачена в самом начале, при появлении первых признаков. Я человек, способный точно выполнять все врачебные предписания. Даже самые суровые. Я делал все, что требовалось. Когда меня снова вызвали в Париж - через четыре года, после того как дело Дрейфуса заглохло, - доктор Лор категорически заявил мне, что уже в течение целого года считает меня совершенно здоровым. Я поверил ему. И действительно, впоследствии не наблюдалось ничего особенного, ни малейшей угрозы рецидива. Он спокойно повернул голову, стараясь уловить взгляд Антуана. Тот знаком показал, что продолжает внимательно слушать. Впрочем, он не только слушал, он еще и наблюдал своего собеседника. По внешнему виду, по манерам он угадывал честный трудовой путь скромного преподавателя немецкого языка. Ему приходилось уже сталкиваться с подобными людьми. Было ясно видно, что этот был выше своего ремесла. Чувствовалось также, что он давно уже привык к той благородной сдержанности, к которой вынуждает избранные натуры стесненное материальное положение, жизнь, полная неблагодарного, плохо вознаграждаемого труда, но принятая от всего сердца, верного и твердого. Тон, которым он сообщил о разрыве своей помолвки, ясно говорил о том, какую роль в его одинокой жизни сыграла эта неудачная любовь; к тому же во взоре его порой светилось сдержанное пламя, в котором можно было прочесть волнующее доказательство того, что этот седеющий magister* способен на такую же свежесть чувств, как любой юноша. ______________ * Учитель (лат.). - Через шесть лет после моего возвращения во Францию, - продолжал он, - невеста моя потеряла своего брата. - Он стал искать слова и под конец просто прошептал: - Мы снова встретились... На этот раз волнение заставило его замолчать. Антуан, опустив голову и не решаясь вмешаться, ждал продолжения. Он был поражен, услышав, как поднялся внезапно голос этого человека, зазвучав тоской и беспокойством: - Не знаю, доктор, что вы скажете о моем поступке... Эта болезнь и лечение были уже историей десятилетней давности, - я уж и забыл о них... Мне перевалило за пятьдесят... - Он вздохнул. - Всю жизнь я страдал от одиночества... Я говорю бессвязно, доктор... Антуан поднял глаза. Он понял все, прежде чем увидел лицо собеседника. Быть человеком науки и иметь сыном умственного калеку - уже это одно представлялось страшным испытанием. Но и оно было пустяком рядом с пыткой отца, который сознает себя единственным виновником беды и, терзаемый укорами совести, бессильный чем-либо помочь, вынужден быть свидетелем несчастья, которое сам же вызвал. Эрнст разбитым голосом продолжал объяснять: - У меня все же были сомнения. Я думал посоветоваться с врачом. |
