Loading...
Изменить размер шрифта - +
Сегодня они позвали гвардию на площадь, и та пошла.
    Три строгих прямоугольника на красном ладожском граните под пронизанными чистым холодным светом высокими облаками. Выдержать подобное сияние под силу разве что орлу, человека же тянет прикрыть глаза рукой, отступить, опустив взгляд. Человека часто тянет отступить - гвардия стояла, хмуро, молча, непоколебимо. Стояли усатые ветераны Второй и Третьей Буонапартовых войн, стояли дравшиеся под Угренью и на Калужинском поле, те, кто покончил с невиданной в описываемой истории армией, с двунадесятью языками, с армией всей объединённой Европы.
    Стояли те, кто удержал залитые кровью брустверы и рвы Зульбурга, когда Буонапарте едва не повернул ход Третьей войны своего имени в свою же пользу.
    Краса и гордость армии покинула казармы - потому что знала своих офицеров. Потому что приказы старшего начальника не обсуждаются, они выполняются. И ещё потому, что они слишком долго верили его василеосскому величеству, государю Крониду Антоновичу. Верили, что после отгремевших войн, когда покончат наконец с Буонапарте-ворогом, наступит легота, хоть какая.
    Не наступила.
    Но зато так просто было убедить себя, что правду говорят господа офицеры, с кем сидели у бивачных костров, с кем вместе, плечом к плечу, шли на французские штыки.
    Гвардия верит своим командирам. Потому что иначе это не гвардия и это не командиры.
    И вот теперь стоит. Молча и неколебимо, готовая прикрыться стальной щетиною, - попробуй тронь! Об эти каре разбивались атаки османов и персов, французов и союзных им малых держав; только пушками и возьмёшь.
    Но на сие ещё решиться надо…
    По другую сторону площади, где красноватой, в тон прибрежному камню, громадой высится Бережной дворец, чувствовалось движение. Возле литой боковой ограды толпились зеваки, а за строгими чугунными меандрами переминались с ноги на ногу растерянные придворные. Мимо них скакали конные, неслись туда-сюда заполошные куриеры, появилось даже несколько артиллерийских запряжек, но всё это клубящееся многолюдство в мундирах и сюртуках казалось муравьями, бестолково мятущимися возле разворошённой кучи. Не ощущалось воли, стержня, что соединяет множество одиночек в единое целое, не было того, кто решится, кто скажет, что делать. И сделает.
    На ступенях парадного крыльца, где мундиры теснились особенно густо, застыл высокий узкоплечий человек лет тридцати пяти, в парадном мундире гвардейских гусар, - новый василевс Севастиан Кронидович. На бескровном породистом лице выделялись тёмные глаза, в них не было страха - только горе.
    Рядом ждали двое - столь же высоких и темноглазых, но заметно моложе. Один - широкий в груди, с эполетами егерского лейб-гвардии полка; в отличие от свитских, он носил единственный орден, Георгиевский крест. Второй, в партикулярном платье и с острым взглядом, казался скорее насторожённым, чем подавленным.
    -  Севастиан… - негромко окликнул георгиевский кавалер. - Государь и брат мой…
    -  Что, Арсений? - Голос первого ломался от сдерживаемой из последних сил боли. - Что?
    -  Надо действовать… Пока бунтовщики бездействуют… Верные войска наши…
    -  Где они? - желчно перебил тот, кого второй день именовали государем. - За всеми послано! И все тянут! Отнекиваются! Тут арсенал вскрыть не могут, там заряды к пушкам не того калибра! Мыши картузы с порохом проели, поверишь ли, брат?!
    -  Мерзавцев после судить станем, - сдвинул брови великий князь Арсений, - а пока соберём все надёжные части. За конно-егерским полком я уже послал, они не подведут.
Быстрый переход