– Не переживайте, это для нынешних самолетов не помеха, – уверенно обнадежил он ее, как если бы мог решать, разрешать вылет или отменять. – К тому же весенний снег как начался, так и кончится.

– Дай то Бог. Потому как очень бы не хотелось загорать в аэропорту, – призналась Фриско, когда таксист затормозил напротив входа в отделение «Юнайтед Эрлайнз».

– Вот попомните мои слова, – не унимался водитель такси. Он проворно вышел из машины и, открыв багажник, принялся вытаскивать ее поклажу. – Все будет в порядке, и вы улетите по расписанию. Готов спорить.

И ведь так оно и получилось.

Когда время вплотную приблизилось к отлету, снегопад вдруг прекратился, и самолет, на котором летела Фриско, поднялся практически по расписанию.

За все время полета до Сан Франциско единственным достойным упоминания событием оказался завтрак, на удивление вкусный и сытный.

Перекусив, Фриско откинула спинку кресла и попыталась устроиться с максимально возможным комфортом. Ей хотелось немного подремать, однако, несмотря на все потуги, заснуть так и не удалось.

Уснуть не давали воспоминания о Маканне и его поцелуе. По этой же самой причине Фриско не сомкнула глаз и предыдущую ночь.

В Сан Франциско произошла трехчасовая остановка. Минуты казались часами, часы – бесконечностью, как это случается, когда приходится сидеть и ждать. В довершение ко всему самолет вылетел на сорок пять минут позднее, чем должен был.

Чувствуя себя измученной, уставшей, испытывая необходимость хоть немного поспать и превыше всего мечтая о том прекрасном мгновении, когда полет завершится, – Фриско предприняла новую попытку расслабиться. И вновь ее ожидало разочарование.

Едва только она закрывала глаза, как в голову тотчас же лезли мысли о Маканне, а в памяти воскресало его улыбающееся лицо.

Оставив надежду забыться хоть ненадолго, Фриско продолжала сидеть с закрытыми глазами, притворяясь спящей. Она не гнала теперь прочь мыслей о Маканне.

Более того, она сконцентрировалась на размышлениях о нем, точнее говоря, на воспоминании об одном вполне конкретном эпизоде.

На его поцелуе.

Да, так что же она могла сказать о поцелуе? Она призадумалась, поудобнее улеглась в кресле. О поцелуе… Ну, собственно говоря, нежное касание его губ о ее губы и поцелуем то не назовешь.

В таком случае спрашивается: отчего же поцелуй произвел на нее столь сильное и неизгладимое впечатление? Почему поцелуй, каким бы на самом деле он ни был, так сильно взволновал ее? Взволновал настолько, что она провела бессонную ночь.

Фриско поерзала в кресле: как ни устраивалась, поза оказывалась неудобной. А мозг продолжал свою работу, отказываясь погружаться в глубины сна.

Вот странно: такой, казалось бы, легкий и почти лишенный страсти поцелуй Лукаса произвел сокрушительное действие. Это Фриско не могла отрицать. Поцелуй, что называется, потряс до основания все ее существо.

Прямо таки поразительно! Она попыталась думать о чем нибудь другом. Но получалось так, что у подсознания в этот час были свои намерения, не вполне совпадавшие с желаниями Фриско. Воспользовавшись ее слабостью и усталостью, подкорка с готовностью принялась навязывать мозгу свои темы, свои образы.

Дело, собственно, даже не только в том, что поцелуй произвел на нее сокрушительное впечатление; он также усилил – или, может, правильнее было бы сказать – обострил чувство ожидания, то самое чувство, которое Фриско испытывала всякий раз, когда принималась думать о главной составной части заключенной с Маканной сделки: о том, что придется делить ложе с Лукасом.

Фриско сглотнула, пытаясь хоть как то справиться с горловым спазмом, затем чуть развела ноги, желая ослабить жар, бушевавший между бедер.

– Может быть, мисс желает подушку?

Фриско открыла глаза.