Но в эту ночь темнота и одиночество обступили его со всех сторон. Возможно, это были стулья и столы в опустевшей пивной. Пиллары убирались на кухне, оставив ему остатки ужина и несколько свечей.

Обычно Симон сидел спиной к стене, но теперь поставил свой стул так, чтобы видеть верх лестницы. Он сам отнес ужин Мири, но в комнату не вошел, а передал ей через дверь. Он предположил, что Мири уже крепко заснула, и пытался не думать о том, как она, теплая и нежная, уютно лежит в кровати, рассыпав шелковистые волосы по подушке.

В какой-то момент ему захотелось отдохнуть, чтобы подготовиться к завтрашнему дню, когда начнется опасная погоня. Он решил улечься перед дверью Мири, не заботясь о том, что подумают Пиллары о его странном поведении, и сильно сомневаясь, что кто-нибудь из них заметит что-либо.

Сняв кошелек с пояса, он распустил тесемки и отсчитал достаточно монет, чтобы заплатить за ужин и ночлег. Хотелось расплатиться с Пилларами, чтобы они с Мири могли уйти с первыми лучами солнца.

Но, положив монеты на стол, он заметил предмет, лежавший на дне кошелька. Нечто, к чему он сам редко присматривался, кроме тех ночей, которые казались такими же мучительно одинокими, как эта.

Со дна кошелька он вынул шестигранную коробочку, в которой хранилось то, что он украл несколько лет назад. От прикосновения к замочку крышка коробочки открылась, и Симон увидел в бархатной колыбели локон волос лунного цвета.

Он поморщился, вспомнив, как грубо забрал у Мири этот локон, прижав ее к стене гостиницы и отхватив ножом волосы. Он сделал это, чтобы напугать ее, чтобы она отстала от него подальше, чтобы не могла ослабить его видом своих нежных губ и пытливых глаз, чтобы не разубедила его следовать своему предназначению, которое, как думал надменный юноша, заключалось в том, чтобы преследовать зло и освободить Францию от колдовства.

Но это не объясняло, почему он хранил все эти годы локон ее волос. Возможно, это было его наказание, постоянное напоминание и упрек за все зло, которое он причинил ей, за то, что неоднократно предавал ее доверие. Господи, она должна его ненавидеть. Почему же она не испытывала ненависти? Он никогда не знал никого, подобного ей, с такой способностью к прощению, стремлением видеть только хорошее даже в таком безжалостном подонке, как он. Это его потрясало, умиротворяло и стыдило.

«Потому что я верила в тебя, Симон. До сих пор хочу верить».

О, проклятое искушение обнять ее и убедить сделать то же самое. Он заметил в ее лице достаточно желания, чтобы догадаться, как легко будет ее соблазнить. Утолить свою темную, израненную душу, выпив немного ее света, наполнить свою пустоту, спрятавшись глубоко в ее гостеприимной теплоте.

Несмотря на то, что ей было уже двадцать шесть лет, он чувствовал, что она еще девственница, ничего не знающая о том, как может поглотить ее огонь страсти.

Мысли Симона были прерваны тяжелыми шагами. Он поднял голову и вздрогнул, сообразив, что, задумавшись, потерял бдительность и не заметил появления другого путника, с виду благородного происхождения, несмотря на его испачканный в пути плащ, камзол и короткие штаны.

Симон внимательно рассмотрел гостя, но не заметил ничего настораживающего. Путешественник оглядел пивную, словно ища хозяина гостиницы. Потом увидел Симона и отвесил низкий поклон.

– Добрый вечер, месье.

Симон ответил коротким вежливым кивком и нахмурился, что означало исключение дальнейших любезностей. Незнакомец все понял и приблизился к его столу.

– Имею ли я удовольствие разговаривать с великим Ле Балафром, господином охотником на ведьм?

Голос прозвучал вежливо и деликатно, словно зашевелились кончики его светлых усиков. Но светло-карие глаза смотрели умно и внимательно.

Симон насторожился от расспросов незнакомца, хотя особенно не удивился.