— Где ваши лошади? — обернулась Лесли к мальчишке.

— Что?

— На чем вы приехали?

— Я тебе ничего не скажу! — упрямо и зло воскликнул он, бросив быстрый взгляд куда-то за ее правое плечо.

Ага, значит, там.

— Ты… ты дрянь! — продолжал подросток. — Ты убила отца Квентина. И Чака. И папу! И взяла его винтовку — а он даже мне ее трогать не разрешал! — дрожащий от слез голос звенел негодованием: какое она, обреченная на смерть жертва, имела право бороться за свою жизнь?

Маленький злобный фанатик, достойный наследник своего отца. Недаром тот натаскивал сына, готовя его себе на смену!

И все-таки убивать его не хотелось. В бою — другое дело, а теперь… Как Лесли ни пыталась разозлиться, ничего не получалось — особенно после того как, прервав вдруг свой монолог, парнишка рухнул на труп отца и обнял его, всхлипывая: «Папа… папочка!»

Что же с ним делать? Может, взять с собой и оставить в каком-нибудь поселке? Здорового рослого подростка охотно возьмут в работники… Так ведь сбежит — он уже в том возрасте, когда и лошадь сможет украсть, и дорогу обратно найти…

Парнишка сам выбрал свою судьбу. Лесли не предполагала, что у его отца за поясом был еще револьвер, а сын это знал — и внезапно взметнулся, почти в упор целясь ей в лицо.

Она успела первой нажать на спуск; выстрел раздался через долю секунды, но пуля просвистела мимо. Впрочем, он едва ли мог быть прицельным: это был последний импульс умирающего тела — тяжелая стальная стрела попала пареньку прямо в сердце.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Лошади стояли в том самом сухом русле; пройди Лесли по нему еще ярдов двести, она наткнулась бы на них. Но кто же мог знать!

Так что она чуть ли не четверть мили шла в ту сторону, куда бросил взгляд подросток, недоуменно озираясь: где здесь, на голой равнине, можно спрятать лошадей? — и обнаружила их совершенно случайно, когда одна из них вдруг громко фыркнула и переступила копытами. Лесли бросилась на звук и, добежав до оврага, увидела, что внизу стоят две заседланные аппалузы.

Конечно, она с самого начала могла облегчить себе поиски, свистнув собакам, но побоялась, что от излишнего усердия они могут обтявкать и напугать лошадей; если те унесутся неведомо куда — пиши пропало.

Ясно, что Джедай ранен, и ранен серьезно; едва ли он сможет идти, тем более тащить волокушу. Нужно укрытие, вода, возможность развести костер — и добраться до места, где все это есть, да еще с раненым человеком, без лошадей было бы ох как трудно…

Когда Лесли верхом, ведя в поводу вторую аппалузу, подъехала к лощине, собаки выскочили навстречу и с лаем запрыгали вокруг. Непривычные к такому обращению лошади занервничали — пришлось цыкнуть и на тех, и на других.

Соскользнув с седла и повторяя: «Спокойно, спокойно!» — она привязала поводья к оглоблям волокуши и лишь после этого, поглаживая и похлопывая сбившиеся вокруг нее мохнатые тела, протиснулась к неподвижно лежавшему на животе Джедаю.

Рядом с ним, всунувшись под бессильно откинутую руку, пристроился Дураш — поскуливал и лизал повернутое к нему бледное лицо с закрытыми глазами. При виде Лесли песик жалобно взглянул на нее, на морде так и читалось: «Сделай же что-нибудь!» Она шлепнула его по заду: «Кыш, не мешай!» — и секунду промедлила перед тем, как коснуться раненого: а что если он уже не дышит?!

Но он дышал, и сердце билось ровно, хоть и часто. Затылок представлял собой слипшуюся массу из волос и запекшейся крови, но свежей крови видно не было. Рана на ягодице тоже, похоже, больше не кровоточила.

Лесли выпрямилась и огляделась.