Объяснение было вполне однозначным.

– А я тебе, – искренне ответила Импрес.

– Это только деньги, – заметил он, пожав плечами.

– Но ты проявил великодушие, чего могло бы и не случиться, – спокойно подчеркнула она.

Глаза Трея внезапно сверкнули. У него было врожденное отвращение к торжественности и патетике.

– Следует ли мне уменьшить плату? – спросил он, усмехнувшись.

Ей понравилась его усмешка даже больше, чем улыбка. Теперь, после шести последних месяцев своей борьбы за существование, после пережитого отчаяния Импрес была неравнодушна к юмору.

– Можешь попытаться, – ответила она, ухмыльнувшись в свою очередь, похлопывая рукой чек, который она держала в нагрудном кармане своей рубашки.

– Очень соблазнительно, – пробормотал он, разглядывая ее полные груди, отчетливо выделявшиеся под мягкой фланелью рубашки. – Очень соблазнительно…

Кровь прилила к лицу от его пристального взгляда, и, застигнутая врасплох, Импрес вспомнила суть их договора.

– Какой сегодня день? – спросил Трей спокойно, и она угадала его мысли, которые были близки и понятны ей.

Импрес поперхнулась, прежде чем выпалила:

– Пятый.

Она не отдавала себе отчета в том, что произнесла. Ей бы надо было сказать четверг, или двадцать пятое января, или что нибудь еще, но слишком крепко сидело в памяти трехнедельное соглашение.

– Ты так и не получила платьев.

– Мне они не нужны, – ответила Импрес, в то время как он окинул взглядом ее блестевшие башмаки, ношеные брюки, выгоревшую рубашку и густую гриву рыжеватых волос. – Правда.

– У мамы есть кое что.

– Не нужно беспокоиться.

– Почему бы, мне не поговорить с ней? – продолжал Трей, не обращая внимания на ее отрицательную реакцию.

– Мне нравится моя собственная одежда.

– Ты когда нибудь носила платья? – Вопрос прозвучал небрежно, но в нем была попытка узнать о ней побольше.

– Иногда. – Импрес не решилась сказать ему, что выросла из своего последнего платья год назад, и у нее не лежало сердце переделывать что нибудь из платьев матери.

– Может быть, кое что можно одолжить. – Импрес запротестовала в ответ на это предложение, и Трей торопливо закончил: – Это только для гостей. Мама сказала, что они просятся навестить меня, и неприлично, когда чудодейственная целительница, которая спасла мне жизнь, одета кое как.

Нижняя губа Импрес задрожала, и она отвернулась, чтобы Трей не видел, как ее глаза заблестели от слез. Неужели он думает, что ей нравится носить лохмотья? Дело было в том, что Гай, Эмили, Женевьева и Эдуард нуждались в одежде, а денег совсем не хватало.

– Боже мой, я порю чушь, – сказал Трей примирительно. Он коснулся ее талии и притянул к себе ближе. Взяв ее руку, он погладил тонкие пальцы. – Ты прекрасно выглядишь. Только… ну, ты знаешь, каковы женщины в провинции. Ты спасла меня, и я очень признателен тебе. Но еще больше признательны мои родители, ты для них – ангел. Что скажешь, если мама даст тебе несколько платьев, чтобы поменьше было сплетен?

Глаза Импрес натолкнулись на его внимательный и властный взгляд.

– Ты будешь, – спокойно заявил Трей, – представлена как сиделка, которая спасла мою жизнь. Никто не осмелится спросить больше.

– Как много знают люди? – спросила она, умышленно подчеркнув вопрос.

Он не стал отвечать тотчас же, пытаясь понять смысл ее реплики.

– Ты жила далеко от Елены, не так ли? Импрес кивнула, подтверждая его догадку.

– Я бы вспомнил тебя, если бы видел раньше, – спокойно сказал Трей, обращаясь больше к себе, чем к ней.