Ведьмак коротко кивнул, знать, не усмотрел в том криминалу.

Евдокиина кровь дала зеленое пламя.

А вот Лихославова полыхнула алым. И уланы тотчас схватились за оружие, а ведьмак — за сумку свою.

— Стоять! — рявкнул Себастьян, втиснувшись между братом, с которого станется по дури голову свою самым негероическим образом сложить.

— Он…

— Волкодлак. Где‑то на четвертушку, а то и меньше… и о том справка имеется. Имелась.

Справка ведьмака не вдохновляла. И про четвертушку он не поверил нисколько.

— Инструкция…

…велит на месте ликвидировать общественно опасный элемент. И Себастьян в целом разделял подобное отношение, но вот именно данный конкретный случай являлся той самой частностью, которая в целое вписываться категорически не желала.

— Послушайте, уважаемый, — проникновенно произнес он и ведьмака приобнять попытался, что было несколько лишним. — Не знаю, как вас по батюшке… и по имени тоже… и это не так уж важно, верно? Мой дорогой брат имеет полное право, королем дарованное, жить среди людей… и да, справку я вам о том не покажу, вы ей все одно не поверите.

И верно, что не поверит.

Справка — бумажка, которую при малой сноровке на коленке нарисовать можно.

— И я всецело разделяю ваши сомнения, но… — Себастьян наклонился к самому уху. — Но, думаю, мы найдем выход.

Выход был один.

Или два. И если первый предполагал, что нежить упокоят тут же, у стен заставы, то второй позволял ей убраться во свояси. Ведьмак сам подивился этакой своей мягкотелости.

— Вы же способны определить подлинность вещей? — Себастьян стянул с пальца перстень. — А заодно и широту моих полномочий?

Перстень упал в ладонь.

Вспыхнул, опаляя на мгновенье, и когда ведьмак, едва сдержав нехорошее слово, которое почти слетело с языка — не готов он был морально к таким вот поворотам — перстень вернул, то на ладони, подтверждением слов Себастьяна, остался отпечаток короны. Со всеми завитушками, которые по статусу положены были.

…в Познаньск возвращались с эскортом.

Глава 31. Последняя, в которой происходят события, к основной истории отношения не имеющие

Яська открыла глаза.

Темень.

Такая темень, что хоть ты глаза лопни, в нее вперившись, а ничегошеньки не увидишь. Отчего‑то сие обстоятельство донельзя раздражало Яську. Она подняла было руку, желая потрогать глаза — вдруг да и вправду лопнули — но не сумела. Ладонь наткнулась на потолок.

Или не потолок?

Для потолка низенько как‑то… в полупяди от лба. И лоб этот, при попытке подняться, в потолок врезался с характерным стеклянным звуком. Надо же… не то, чтоб Яська себя сильно премудрою почитала, но все ж… следом пришла мысль, что гудел аккурат не лоб Яськин, но этот не то потолок, не то крышка… точно, крышка.

А сбоков — стены.

Стеклянные.

Гладенькие до того, что ногтю уцепиться не за что.

И вновь Яська не испугалась. Поерзала только, дивясь, что гробы ныне пошли просторные да и удобные, говоря по правде. Перинку, никак, пуховую положили… подушечку… кто ж это заботливый‑то такой? Единственное, Яська надеялась, что гроб не закопали, а если и закопали, то не сильно глубоко.

Выберется.

Престранное спокойствие, с которым она отнеслась, как к факту собственное несомненной смерти — о ней она помнила в прескверных подробностях, так и к чудесному воскрешению, Яславу несколько смущало. Но, как говорится, смущение смущением, а гроб — гробом.

Яська поерзала, подтянула руки к груди.

Заодно уж и грудь пощупала, потому как было у нее премерзкое ощущение, которое подтвердилось.