Когда‑нибудь.

Когда‑нибудь все проходит.

— У вас ко мне, должно быть, множество вопросов, — Владислав протянул руку. — И я буду счастлив ответить на все…

Руку Яська приняла.

И из подвала поднялась… и зажмурилась, до того ярким показался серый свет. Отшатнулась было, но не позволили.

— Погодите, Яслава, — голос Владислава был нехарактерно строг. — Вам надо лишь привыкнуть… нельзя прятаться в темноте.

— Почему?

Яське хотелось вернуться вниз.

К гробу своему стеклянному, ныне показавшемуся самым, что ни на есть, уютным местечком на всей земле. К пещере и свечам…

— Потому что во тьме живут лишь чудовища.

Свет бил по глазам.

Разве он, Владислав, не видит, до чего больно Яське? Или он нарочно мучит ее? Издевается… издевается, конечно! Из горла вырвался не то хрип, не то шипение. И Яська ударила мучителя.

Попыталась.

И когда Владислав перехватил руку, вцепилась в нее клыками.

Клыками?

Откуда у нее клыки?

А рука невкусная… холодная и твердая. Владислав же не кричит, но лишь смотрит этак, с укоризной. И челюсти сами разжимаются.

— Не сочтите за упрек, моя прекрасная Яслава, — произнес он мягко, — однако современная медицина, сколь известно, предупреждает, что столь страстное лобзание чужих конечностей может быть чревато многими болезнями…

— Да? — Яську меньше всего волновало предупреждение современной медицины. А вот неприятный привкус, оставшийся на языке, дело иное. И язык она вытерла о рукав.

— Лизать рукава тоже негигиенично…

Пускай.

А Яське хочется… и вообще, с чего бы он указывать взялся? Яська вскинулась было, но Владиславу хватило и взгляда, чтобы остановиться.

— Ваше нынешнее состояние, сколь я понимаю, естественно для… новорожденного существа, — голос его сделался низким, обволакивающим. Яське хотелось слушать и слушать его.

И в глаза смотреть.

Черные, точно тьма… а тьма — это друг, в отличие от света, который Яське неприятен. Но боли он и вправду не причиняет.

— Прошу…

И вновь протянутая рука. И собственная Яськина ладонь в ней глядится хрупкой, но опасной… когти эти… а прежде когтей не было. И кожа так бледна… будто у высокородной панночки. А Яслава никак не панночка.

Не высокородная.

Куда подевались мозоли?

И трещинки… и шрамик старый, с горьких детских лет оставшийся…

— Я все объясню, — пообещал Владислав.

И Яська поверила. Она ведь еще там, в храме старом, умираючи, верила. А он взял и обманул. Умереть не позволил… превратил… в упыриху превратил.

— Не надо плакать, — Владислав обнял, прижал к себе крепко — крепко. — Пожалуйста… — А я разве плачу?

Слез не было. Да и откуда у мертвячки слезам взяться? Только тело вздрагивало часто — часто.

— Плачешь, конечно, плачешь…

— Я теперь… как ты?

— Да.

— И… и обратно не выйдет?

— Не выйдет, — Владислав гладил щеки, нежно так, чуть царапая кожу когтями. — Но и в нынешнем существовании есть свои преимущества, прекрасная Яслава…

— Не называй меня так!

Только улыбается.

— Я не хочу… не хочу становиться чудовищем!

— Ты не чудовище.

— А кто?!

— Ты не человек, Яслава, — он произнес это, глядя в глаза.