"А может быть, только ранят, -- рассуждал сам с собою штабс-капитан, уже сумерками подходя с ротой к бастиону. -- Но куда? как? сюда или сюда? -- думал он, мысленно указывая на живот и на грудь. -- Вот ежели бы сюда, -- он думал о верхней части ноги, -- да кругом бы обошла. Ну, а как сюда да осколком -- кончено!"

   Штабс-капитан, однако, сгибаясь, по траншеям благополучно дошел до ложементов, расставил с саперным офицером, уже в совершенной темноте, людей на работы и сел в ямочку под бруствером. Стрельба была малая; только изредка вспыхивали то у нас, то у него молнии, и светящаяся трубка бомбы прокладывала огненную дугу на темном звездном небе. Но все бомбы ложились далеко сзади и справа ложемента, в котором в ямочке сидел штабс-капитан, так что он успокоился отчасти, выпил водки, закусил мыльным сыром, закурил папиросу и, помолившись Богу, хотел заснуть немного.

5

   Князь Гальцин, подполковник Нефердов, юнкер барон Пест, который встретил их на бульваре, и Праскухин, которого никто не звал, с которым никто не говорил, но который не отставал от них, все с бульвара пошли пить чай к Калугину.

   -- Ну так ты мне не досказал про Ваську Менделя, -- говорил Калугин, сняв шинель, сидя около окна на мягком, покойном кресле и расстегивая воротник чистой крахмальной голландской рубашки, -- как же он женился?

   -- Умора, братец! Je vous dis, il y avait un temps oЫ on ne parlait que de Гa Ю P[etersbour]g [Я вам говорю, что одно время только об этом и говорили в Петербурге], -- сказал, смеясь, князь Гальцин, вскакивая от фортепьян, у которых он сидел, и садясь на окно подле Калугина, -- просто умора. Уж я все это знаю подробно. -- И он весело, умно и бойко стал рассказывать какую-то любовную историю, которую мы пропустим потому, что она для нас не интересна.

   Но замечательно то, что не только князь Гальцин, но и все эти господа, расположившись здесь кто на окне, кто задравши ноги, кто за фортепьянами, казались совсем другими людьми, чем на бульваре: не было этой смешной надутости, высокомерности, которые они выказывали пехотным офицерам; здесь они были между своими в натуре, и особенно Калугин и князь Гальцин, очень милыми, веселыми и добрыми ребятами. Разговор шел о петербургских сослуживцах и знакомых.

   -- Что Маслоцкий?

   -- Который? лейб-улан или конногвардеец?

   -- Я их обоих знаю. Конногвардеец при мне мальчишка был, только что из школы вышел. Что старший -- ротмистр?

   -- О! уж давно.

   -- Что, все возится с своей цыганкой?

   -- Нет, бросил, -- и т. д. в этом роде.

   Потом князь Гальцин сел к фортепьянам и славно спел цыганскую песенку. Праскухин, хотя никто не просил его, стал вторить, и так хорошо, что его уж просили вторить, чему он был очень доволен.

   Человек вошел с чаем со сливками и крендельками на серебряном подносе.

   -- Подай князю, -- сказал Калугин.

   -- А ведь странно подумать, -- сказал Гальцин, взяв стакан и отходя к окну, -- что мы здесь в осажденном городе: фортаплясы, чай со сливками, квартира такая, что я, право, желал бы такую иметь в Петербурге.

   -- Да уж ежели бы еще этого не было, -- сказал всем недовольный старый подполковник, -- просто было бы невыносимо это постоянное ожидание чего-то... видеть, как каждый день бьют, бьют -- и все нет конца, ежели при этом бы жить в грязи и не было бы удобств.

   -- А как же наши пехотные офицеры, -- сказал Калугин, -- которые живут на бастионах с солдатами, в блиндаже и едят солдатский борщ, -- как им-то?

   -- Вот этого я не понимаю и, признаюсь, не могу верить, -- сказал Гальцин, -- чтобы люди в грязном белье, во в[шах] и с неумытыми руками могли бы быть храбры.