– Наркотики – вот причина большинства этих убийств. Немногие оставшиеся подпадают под рубрику «бытовые» или «в состоянии аффекта». Во всех этих случаях – во всех,  донья Консуэло, – жертва и преступник знали друг друга и чаще всего жили бок о бок.

– Тогда вы столкнулись с исключением, старший инспектор, потому что я  не убивала своего мужа.

Они спустились в туннель у старого вокзала на Пласа‑де‑Армас и, выехав на бульвар Христофора Колумба, покатили вдоль реки мимо арены для боя быков «Ла‑Маэстранса», здания оперы и Золотой Башни. На воде играли яркие солнечные блики, высокие платаны шелестели густой листвой. В такое ли время сознаваться в убийстве, чтобы все оставшиеся весны провести за решеткой?

– Отрицание – это очень стойкая жизненная позиция… – начал он.

– Не знаю, мне не приходилось ничего отрицать.

– …потому что не возникает сомнений… никаких.

– Я либо лгу, либо сама глубоко заблуждаюсь, – сказала она. – Но по крайней мере себе я всегда говорю правду.

– Но говорите ли вы ее мне, донья Консуэло?

– Пока… но, возможно, я передумаю.

– Не понимаю, как вам удалось убедить бывших пассий вашего мужа, что вы безголовая шлюшка.

– Я соответственно одевалась, – ответила она, постукивая ногтями по стеклу, – и соответственно разговаривала.

– Значит, вы превосходная актриса.

– И это против меня!

Их глаза встретились. Его – мягкие, карие, с табачным оттенком. Ее – две аквамариновые льдинки. Он улыбнулся. Вопреки его желанию, многое в ней ему нравилось. Ее твердость. Ее волевой рот. Интересно, какой он на вкус, подумал он, но сразу же отбросил эту мысль. Они пересекли мост Генералиссимуса, и он сменил тему:

– Я раньше как‑то не замечал, что тут настоящий франкистский уголок. Этот мост, улица Карреро Бланке.

– Как вы думаете, почему мой муж жил в Эдифисьо‑дель‑Пресиденте?

– Мне кажется, тогда все подражали Пакирри.

– Да, верно, моему мужу нравились los toros , но Франко ему нравился еще больше.

– А вам?

– Я его не застала.

– Я тоже.

– Вам надо бы покрасить волосы, старший инспектор, я думала, вы старше.

Они припарковались на стоянке. Фалькон позвонил на мобильник Фернандесу и велел ему зайти в квартиру Хименеса, потом вместе с сеньорой Хименес поднялся на лифте на шестой этаж и, кивнув полицейскому, провел ее в квартиру. Они прошагали по пустому коридору к крюку в стене, и у Фалькона опять возникло ощущение «двойного прохода» – своего и убийцы. Они уселись в кабинете и молчали до появления Фернандеса.

– Покажите, пожалуйста, сеньоре Хименес ваши картинки, – сказал Фалькон. – В том порядке, в каком они идут на пленке.

Фернандес стал один за одним протягивать ей снимки, и каждый раз она отрицательно качала головой, но когда у нее в руках оказался последний, глаза ее расширились и буквально впились в запечатленное на нем лицо.

– Кто на этом фото, донья Консуэло?

Она вскинула на Фалькона взгляд, словно зачарованная, завороженная каким‑то чудом.

– Басилио, – сказала она да так и осталась сидеть с открытым ртом.

5

Четверг, 12 апреля 2001 года,

Эдифисьо‑дель‑Пресиденте, квартал

Ремедиос, Севилья

Как это обыграть? Фалькон поборол искушение пробежаться пальцами по краю письменного стола, как концертирующий пианист в расцвете творческих сил.