Кевин понимал, что все это ему только кажется. Нестерпимая вонь, которой полнилось это место, делала симптомы ломки еще невыносимее: здесь пахло смертью и гнилью, о смерти говорил и этот котел, и два крепких крюка, торчавших из потолочной балки над ним. И это жужжание жирных мух. Кевину иногда чудилось, что облик мух приняли какие‑то злобные духи, но чаще он понимал, что это обыкновенные мухи, и больше ничего.

Самой безусловной реальностью из всех было собственное тело. Трудно сомневаться в его реакциях. Пот – это еще куда ни шло. Пот лился с него струями, заливал глаза, и их щипало, и Кевин понимал, что неукротимая жажда, от которой сохла глотка, объясняется этим, если не считать рвоты, а сосчитать, сколько раз его рвало, уже не представлялось возможным.

Дрожь, его сотрясавшую, тоже можно было вытерпеть – дробь, которую выбивали зубы, трясущиеся руки, ноги, ходящие ходуном, даже когда он старался прижать их друг к другу. Он страдал по героину. Рыжему Медведю хватило ума вытащить героин у него из кармана, прежде чем он связал ему руки за спиной и запер дверь хижины. И теперь Кевин рыдал, как дитя, от желания принять дозу, и не для того чтобы справиться с дрожью, одолеть пот и тошноту – с этим он мог бы еще мириться. Кевин не знал, как для других, но для него первейшим признаком его болезни была боль в груди. Непостоянная, она приходила и уходила, но когда она накатывала, казалось, что отступить ей не дано. Грудь ныла так, словно в его легкие и кровеносные сосуды кто‑то вгрызается, пожирая их, и оставляет нетронутым только сердце с его тоскливым замиранием.

– Ну, а боль в костях? – любопытствовал Леттерман. – Как вы с ней справляетесь, Кевин?

Из всех физических признаков ломки боль в костях была наихудшим. Казалось, что в костный мозг, в самую сердцевину сотен частей его скелета, в каждую косточку, от тончайших, скрепляющих пальцы на руках и ногах и до спинного хребта и трубчатых его костей, грудной клетки, плеч, бедер, бьет молотком какой‑то демон, и они отзываются воем и гудением, как струны у настройщика.

И ничто не помогало. Ни глубоко дышать, ни вызывать в памяти красивые картины, ни сосредоточиваться на чем‑нибудь одном: например, широкой полосе света или капле краски на полу меньше чем в шаге от его носа. В том, что коричневое пятно – капля краски, Кевин не был до конца уверен, но подвергать это сомнению ему не хотелось.

– Послушайте, что это, по‑вашему, может быть за пятно, Кевин?

– Не знаю, Дейв.

– Нет, серьезно. Мне просто интересно. Это не кровь, как по‑вашему?

– Я не знаю, Дейв.

– Откуда бы ей здесь взяться? Я считал, что Гатри был убит в другом месте.

– Я не знаю, где он был убит, Дейв.

– Тогда, может быть, это кровь Терри?

– Это не кровь Терри. Терри вернулась в Ванкувер.

– Трудно сказать, чья это кровь. Уж очень маленькое пятнышко. Может быть, ее, может быть, Вомбата. Ведь это его голова там, в котле, Кевин. Так что выводы делайте сами. И пальцы, думаю, тоже его. Послушайте, Кевин, вам не приходит в голову, что и вы можете разделить их участь? Вы ведь, кажется, поэт, и вам свойственно поэтическое воображение.

Кевин оторвал лицо от пола и постарался сфокусировать взгляд. Это оказалось нелегко – мешали болтовня Леттермана, боль в костях, пот, заливавший глаза. Моргнув несколько раз, он напряг зрение. В стене под столом, примерно в шести футах от пола, обозначилась темная точка. Шляпка гвоздя.

48

Психиатрическая клиника Онтарио, или, как фамильярно ее называют, ПСИХОНТ, расположена на Одиннадцатом шоссе в нескольких километрах от Алгонкин‑Бей. Место живописное – дорога, широкие поля с сосновым лесом по кромке, и все дышит первозданностью, столь необходимой людям, страдающим от душевной сумятицы, чтобы вновь обрести мир и покой.