Яковлева мне было совершенно не жаль, а для Гоши сегодняшнее цирковое представление являлось просто форсированием событий: нечто подобное обязательно случилось бы с ним если не завтра, то послезавтра, если не послезавтра, то на следующей неделе. Гоша страдал распространенной болезнью: есть «Калашников», но нет мозгов. Болезнь эта обычно имеет печальный исход.

Горский пробежал на четвереньках ко мне, сел рядом, перевел дух и беззвучно засмеялся.

– Круто они там… – ткнул он большим пальцем за блок. – Чувствую, наша помощь им не понадобится.

– А где Булгарин? – поинтересовался я.

– Там валяется, – махнул рукой Горский. – Но это не я. Кто‑то из тех его случайно завалил. Он все время подскакивал, понимаешь, как кузнечик!

Драпануть хотел. А я его за ноги тяну. А он опять прыгает. Ну и допрыгался, болезный…

Внезапно стрельба прекратилась. Щелкнул одиночный пистолетный выстрел, и наступила окончательная тишина. Я и Горский переглянулись.

– Все, что ли? – спросил Горский. – Закончили?

Ему ответил не я. Ему ответил совершенно не изменившийся, спокойный и бесстрастный голос Николая Николаевича Яковлева.

– Константин Сергеевич, давайте продолжим наш разговор, – предложил он.

– Теперь нам ничто не мешает это сделать. Выходите, мы не стреляем. Пока не стреляем.

– Вот сукин сын, – прошептал Горский и взвел курок своей «беретты». – Как ты думаешь, он, правда, стрелять не будет? Или берет на понт?

– Сейчас узнаем, – сказал я и показал Горскому на левый край блока. А сам двинулся к правому. Когда я махнул рукой, мы одновременно выскочили из‑за блока на открытое пространство, держа пистолеты перед собой, а пальцы – на спусковых крючках.

Я не сразу заметил его – Николай Николаевич лежал на земле, удобно устроив руку с пистолетом на своем бедре. Непонятно было – то ли он ранен, то ли просто лежит с того момента, как упал, прячась от Гошиных очередей.

Сам Гоша имел куда более бледный вид. Он сидел, привалившись спиной к изрешеченной дверце джипа, опустив подбородок на грудь и выронив автомат из рук. Видимо, он настолько был уверен в своих силах, что просто стоял и стрелял, не делая попыток укрыться за машиной, не пригибаясь и не перебегая с места на место. Поэтому убить его было так же легко, как поразить в тире большую неподвижную мишень.

Рафик тоже был неподвижен, как и еще два тела рядом с джипом. Сама машина выглядела совсем не так эффектно, как пять минут назад: разбитые стекла, продырявленные борта, темные потеки крови. Но и люди Николая Николаевича вовсе не безболезненно вышли из этой переделки. Если сам Яковлев хоть и лежал, но выглядел вполне справно, то первый, широко раскинувший руки подле своего шефа, этим похвастаться не мог. Его рот был приоткрыт, подбородок вздернут вверх, а шея испачкана кровью. Семенов стоял, опустившись на одно колено и упрямо целясь в мою сторону. Его пошатывало, то ли от раны, то ли от волнения. И только второй явно был невредим, он быстро подошел к джипу и добил Гошу выстрелом в голову. Пинком отшвырнул автомат в сторону, затем вставил в свой пистолет новую обойму и сделал по контрольному выстрелу в каждого из лежавших на земле приятелей Гоши. А потом красноречиво посмотрел на нас.

– Так что, Константин Сергеевич, это была ловушка? – спросил Яковлев с земли. – Вы, наверное, согласитесь, что не самая удачная. И что это вам взбрело в голову? Ваш‑то здесь какой интерес? Ольга Петровна Орлова давно отказалась от ваших услуг.