30. Эллерот приговорен

С невыразимым облегчением, какое испытывает ребенок, когда в темную комнату, где он лежит, снедаемый страхом, вносят светильник, Кельдерек понял, что ему все приснилось. Для испуганного малыша страшный зверь в углу вдруг оборачивается дубовым комодом, а уродливое лицо, злобно глядевшее на него с потолка, оказывается рисунком свилеватых волокон на деревянной балке; и тотчас же становятся видны другие, истинные пропорции предметов, не сотворенные, а просто выявленные светом. Отдаленный звук за окном, хоть и нисколько не меняется против прежнего, из зловещего смеха превращается в лягушачье кваканье, а запах свежих опилок, скотного загона или вывешенных на просушку шкур, еще минуту назад казавшийся таким угрожающим — запахом самого страха, — после неуловимого смещения акцента производит совсем другое впечатление, начиная соотноситься со знакомыми людьми и чудесными обыденными вещами. Но вместе с этими вещами почти сразу возвращаются и тени, ими отбрасываемые. Забранятся ли на него, что он плакал от страха? А вдруг кто-нибудь узнал, что вчера он поступил дурно? Ребенок просто обменял одну тревогу на другую.

Туманное пространство мысли в пробуждающемся мозгу Кельдерека словно бы повернулось вокруг оси: сон и явь встали на свои места, и он осознал свои действительные обстоятельства. К Бель-ка-Тразету его не призывали — это был сон, — а значит, слава богу, больше не нужно лихорадочно придумывать доводы в свое оправдание. Ноющая боль во всем теле, безусловно, реальна, но она не от побоев, нанесенных слугами верховного барона, а от ушибов и ран, полученных в схватке с незнакомцем в зале, — судя по всему, не смертельных. С последней мыслью вернулось воспоминание обо всех событиях, которые он забыл во сне: раненый Шардик, пожар в Королевском доме, простертая на каменном полу Зильфея. Сколько времени он проспал? Внезапно — подобно копью, пронзающему доспех в уязвимом месте, — в смутную полудрему пробуждения вторглась мысль, что ведь он не знает, жив ли Шардик. Он тотчас открыл глаза с криком «Шардик!» и попытался сесть.

Он лежал в своей постели, и за южным окном, выходящим на озеро Крюк, светило бледное солнце. Похоже, шел второй или третий час после восхода. Левая рука у него была перевязана, плечо и правое бедро тоже. Закусив губу от боли, Кельдерек с трудом сел и спустил ноги на пол. В следующий миг в комнату вошла Шельдра.

— Владыка…

— Шардик! Что с владыкой Шардиком?

— Владыка, вас желает видеть генерал Зельда. Он торопится. Говорит, дело важное.

Она быстро вышла, оставив без внимания слабый крик короля «Шардик!», и через минуту вернулась с Зельдой, одетым в дорожный плащ и сапоги.

— Шардик! — снова выкрикнул Кельдерек, пытаясь встать и бессильно падая обратно на кровать. — Он жив? Он будет жить?

— Каков хозяин, таков и работник, — улыбнулся Зельда. — Шардик жив, но рана глубокая, ему нужен покой и заботливый уход.

— Сколько времени я проспал?

— С момента, когда тебя ранили, идут вторые сутки.

— Мы напоили вас дурманным зельем, владыка, — сказала Шельдра. — Острие кинжала отломилось и осталось у вас в бедре, но нам удалось его вытащить.

— Зильфея? Что с Зильфеей?

— Она жива, но у нее поврежден мозг. Она пытается говорить, но не помнит слов. Бедняжка не скоро сможет служить владыке Шардику — если вообще сможет когда-нибудь.

Кельдерек опустил лицо в ладони, с болью вспоминая живую, проворную девушку, которая однажды приняла его за дичь и выпустила стрелу, пролетевшую у него между рукой и боком; ту самую девушку, которая темной ночью на заходе луны видела, как владыка Шардик убил вероломного посыльного посреди Гельтского тракта.