|
- Суета сует все это, - равнодушно среагировал Федор, прожевывая лапшу. Падов тихонько завыл от восторга; но продолжал расспрашивать, хотя Федор, по земной мерке, был явно не адекватен. - И возмездия не боитесь! - воскликнул Падов, улыбаясь пивку. - Какое там возмездие, - проурчал Федор. - А если и есть, так что ж из этого? ...жизнь и так возмездие. Но Падов искал полного понимания; постепенно, задавая резкие, интуитивные, мистически взрывные вопросы, он обнаружил картину, от которой его мысли становились дыбом, разумеется от восторга. Не составляло труда переводить тяжелодремучий язык и молчание Федора на обычный метафизический язык. Падов открыл для себя, что для Федора, вероятно, убийство было символом душегубства, душеубийства; хотя Федор как-то по-особому верил в иной мир, но здесь видимо это было для него убийством души, попытка добиться распада загадки. Возможно, думал Падов, поскольку это убийство происходило главным образом в духе (хотя и сопровождалось, может быть, "обычным убийством") Федор ничего не боялся и не задумывался об эмпирически-послесмертном возмездии; духовное же возмездие - это нечто такое, что включалось даже в теперешнее состояние Федора и которое он не принимал во внимание, настолько потусторонни и непонятны, но внутренне реальны, были его духовные цели, к которым он шел, не фиксируясь на мелочах. Падов с радостью видел, что Федора не страшит ничто эмпирически-загробное, так как его потустороннее лежит по ту сторону нашего сознания, а не по ту сторону жизни. Кроме того, в какой-то степени он был потусторонен самому потустороннему. Это выглядело и более истинным и более величественным; Падов чувствовал, что Федор "их", что мракопомешательство - высокого качества, как и говорила Анна; он трепетно ощущал, что Федор - сам такой ужас, что пред ним мелки все ужасы послесмертной повседневности, а тем более здешние плачи и возмездия. "Чего Ужасу бояться мелких ужасов", - думал Падов. Иногда он грозно чувствовал, что Федор противопоставил себя мировому порядку. Наконец, в исступлении, уходящим внутрь, оба они - Падов и Федор - пошли к выходу, на улицу. На стенах пивнушки оставались пятна дум, желаний, страстей. Рвано-измученный инвалид полз за ними до самого выхода. А потом, вдруг появившееся солнце ударило им в лицо, точно оно было не теплым, а зловещим предзнаменованием. У Падова начал вертеться в голове вопрос: убивал ли Федор в "действительности", вернее в быту?! Мистически, в потайной глубине, он был уверен, что "да". Но до человеческого, внешнего сознания он не допускал эту мысль. В конце концов он чувствовал, что эти "да" или "нет" не так важны, ибо в Федоре он видел прежде всего - метафизического убийцу, цель которого полностью вытеснить людей и все человечество из своего сознания, чтобы даже само представление о существовании других людей стало пустым. |
