|
(Могильщик решил, что в лице покойницы Падов хочет переспать с ним самим.) Из-за этого и произошел инцидент. Крикливая история, впрочем, еле замялась; но Падову она принесла большую радость и успокоение. Чтоб совсем закрепить жизнестойкое состояние, Падов стал ездить на бойню; здесь, подружившись с резунами, он подставлял свой рот под теплую, живую кровь тела, выпивая в день по две-три кружки крови. Это немного утешило его, но ненадолго. Общество своей души и людей того же мира терзало Падова. Он боялся, что сойдет с ума. Поэтому метаясь, он заехал в Лебединое и, не найдя Федора, получил от Клавы какую-то записку и адрес "малого гнезда". Рано утром он и оказался в этом малом гнезде. Ипатьевна встретила его дружелюбно и обласканно, словно свою кошку. А когда пришел Федор, Падов, внимательно всмотревшись в него, ужаснулся. Федор тотчас его узнал, каким-то ублюдочным взглядом просмотрев насквозь. Молча взял записку от Клавы, развернул ее, увидел знаки, и не раздеваясь, в портках, завалился в постель. Федор иногда любил спать одетым, словно ему нравилось отчуждение от сна. Тело его в это время лежало неподвижно, а голова ворочалась, как живая... Ко дню все трое - Федор, Падов и Ипатьевна - переспавши, пошли во двор пить чай. Дворик был неуютно-загаженный, обнаженный, у всех на виду, да и небо его прикрывало как-то широко и глубоко, со всех краев. Одинокая досчатая уборная стояла, словно вышка, в конце двора. Травушка была пыльная, жиденькая, точно земля облысела; вычищенный, серый скелет подохшей кошки, как ненужная палка, валялся посередине; недалеко притулился покореженный на бок стол. Ипатьевна, кряхтя, первая присела; она уже с раннего утра напилась кошачьей крови и теперь довольствовалась черным хлебушком. Соннов ел самодовлеюще-утробно, не обращая ни на кого внимания; Толя курил, скаля зубы и радуясь солнышку. - Многое мне о вас наговорили, Федор Иванович. Особенно Аннушка, - промолвил он. Федор промолчал. - Значит, в Лебедином все хорошо, - наконец проговорил он сквозь зубы. - В отличии, - ответил Падов и рассказал кое-что, тихо, уютливо, и в озарении. Федор чуть оживился. - Ну, а Клавушка прыгает не по-человечьи иль как? - пробормотал он. - Не знаю. Может только в одиночестве, - улыбнулся Толя. Федор довольно проурчал, любуясь словом "одиночество". Ипатьевна смотрела на обоих востро, сумашедше-сморщенно и как бы через платок. Забыв обо всем, она совсем распустилась, обнажив старческие телеса. - Ну, а как эти... шуты, которые собачек и птичек резали, - спросил Федор, вспомнив Падова, Анну, залитую солнцем поляну и пролитие крови на ней. -А, а, - рассмеялся Падов. - Шуты распались. У каждого из них своя судьба. Пырь совсем отошел: стал главарем обыкновенной шайки... детишек лет шестнадцати, остервеневших от пустоты... Они теперь по подворотням людей режут. Просто так... Волкуют. |
