|
Другой философ - Юра - был очень толст, мутен, словно с чуть залитыми глазами аскета, вставленным в трансцендентно-облеванную свинью; кроме того ему казалось, что его вот-вот зарежут. Третий - Витя - был вообще черт-те что: все пункты его лица стояли торчком, а душа по существу была сморщена. Про него - шепотком, по всем мистически-помойным уголкам Москвы - говорили, что Витя не единственный, кто воспринял в своем уме "мысли" Высших Иерархий, но тяжести оных не выдержал и ... одичал. Четвертый философ был почти невидим... Между тем Толя с радостным криком вбежал в пивную. Юра как раз заканчивал свою речь об Абсолюте. - Господа, нас предали! - закричал Падов. - Кто? - Абсолют. Только что я узнал. Друзья расцеловались. Ремин прямо-таки повис на шее у Падова. А Таня даже завыл от восторга: он очень любил метафизические сплетни. Толя присел рядом. Сморщенный Витя смотрел на него одухотворенно-скрытыми глазками; несколько раз он что-то промычал и, изогнувшись, с шипением, упал под стол. Тот, почти невидимый, принял это за знак. - А ты все в тоске и водке, Гена!? - начал Падов... Ремин смотрел на все вокруг просветленно чистыми от спирта глазами. Соберутся мертвецы, мертвецы Матом меня ругать, И с улыбкой на них со стены Будет глядеть моя мать, - пропел он, устремив взгляд куда-то в сторону. - А у Абсолюта рука тяжелая, - проговорил Юра, пугливо озираясь на облачка за окном. - Сила Его в том, что Его никто не видит, но зато здорово на своей шкуре чувствует... За столом да в телогрейке сидит Черный, слепой монах, Надрываясь, ребенок кричит, Кем-то забытый в сенях. Я не хочу загадывать. Когда я здесь умру... - продолжал Ремин. - Да ты больше всех пьян, - перебил его Падов. - И совсем не вписываешься к философам. Пойдем-ка, надо поговорить. Из-под стола вылез сморщенный Витя и строго на всех посмотрел. Простившись с бродячими, Падов вывел своего друга на улицу и повел его в садик; немного спустя Ремину стало легче. Через некоторое время они оказались у своего знакомого, в серой, непривычной комнате, за которой - с балкона - виден был уходящий, растерзанный простор. "Недаром даль и пространство давно стали инобытием русского Духа", - подумал Падов. В комнату зашли не спросясь: она значилась всегда открытой для подполья. Хозяин спал на диване: почти все время он проводил во сне, тихо с загибанием рук, наблюдая свои сны. На его спине можно было распивать водку. Рот его был полуоткрыт, точно туда вставила палец вышедшая из его сна галлюцинация. Падов, в дерганьях и озарении, рассказал Ремину о Лебедином. Гена, обласканный словами о Федоре и Клавуше, заснул у Падова на груди. На следующее утро решили ехать в "гнездо". |
