|
И взаправду, в некотором роде девочка действительно светилась: ее бледное лицо с чуть выпяченной челюстью и гнилыми зубами прямо-таки озарялось каким-то молниеносным, подпрыгивающим вдохновением, а глаза в ощеренном, одухотворенном личике точно вылезали из орбит, когда она радовалась Невидимому и своим мыслям. Говорили, что духовно она постоянно вращается вокруг себя и ей многое дано... Так или иначе точно или даже в близком приближении эту историю никто не знал. Возможно все происходило не так или с другим подтекстом. Но юродивенькие, влюбленные в себя слушки росли, докатываясь до самых потаенных, подвально-метафизических уголков Москвы. Такова была молва об Извицком. Наконец, сбросив бред неловкости, друзья - Ремин, Извицкий и Падов - собрались, когда все остальные сонновские обитатели уснули, на втором этаже, в глухой комнатушке, с полузабитым окном. Только свеча освещала их лица. Извицкий по отношению к друзьям внешне был мягок и нежен. Падов хохотал, глядя на пятна по стенам. Ремин, прикорнув в кресле, покачивался в такт своим мыслям. Закатанная, подпольная бутылка водки зеленела в углу. Разговор - вернее прикосновение душ - переходил от провалов в их бредовых, разросшихся отношениях... к мистицизму. Воздух чернел то от взрывающихся, то от сгнивающих мыслей. Извицкий, просмаковав загробное, упирал теперь на смех Абсолюта; что де невиданное это качество, если у Абсолюта есть свой смех. Дик де он (смех) и непостижим, потому что никому не противопоставлен и причина его, разумеется, не в разладе с действительностью, а в для нас неизвестном. Истерический смешок прошел по горлу Падова: ему показалось, что он видит концы этого смеха. Все сидели в отдалении друг от друга по полуразвалившимся креслам, но у каждого - для тишины - под рукой было по стакану водки. Масло в огонь подлил Ремин, который из своего угла начал что-то смердеть о жизни Высших Иерархий; что де по сравнению с этим любые духовные человеческие достижения, как крысиный писк по сравнению с Достоевским. И что де неплохо бы хоть что-нибудь оттуда урвать или хотя бы отдаленно представить, пытаясь сделать скачок от Духа... туда... в неизвестный план. На Падова особенно подействовало это напоминание; "что нам, курям, доступно!", - слезливо пробормотал он. Но потом озлобился. И хотя Ремин еще что-то нес о необходимости вырваться в зачеловеческие формы "сознания", мысль о дистанции пред Неведомым задела и Падова и Извицкого. Она даже повергла их в какой-то логически-утробный негативизм. - А может быть все Абсолютное движется только в нас... Даже сейчас, - вдруг захихикал из угла Извицкий. Он поперхнулся; всем действительно хотелось именно "сейчас" воплощать абсолютное, чтоб и теперь, в сегодняшнем облике, вмещать его, иначе слишком обесценивалось "теперешнее" состояния и "теперешние" мысли. |
