Он не ворвался, как раньше, а вошел. Спокойно и уверенно. Прошел в центр зала. Мрачная атмосфера нерешительности, царившая в зале, казалось, ничуть на него не давила.

— Отец, — сказал он, обращаясь к князю, и его голос был тверд, лишен прежних истеричных ноток. — Я прошу слова. Снова.

Святозар тяжело вздохнул, Ратибор нахмурился еще сильнее. Они, очевидно, ждали продолжения утреннего спора, но Ярослав их удивил.

Он начал с того, чего от него не ждал никто, — с согласия.

— Отец, воевода, вы правы, — сказал он, и старые капитаны, стоявшие вдоль стен, удивленно переглянулись. — Бросать все силы в неподготовленную атаку на врага, который ждет нас — это самоубийство. Вы мудрые и опытные воины, и я признаю вашу правоту.

Это был гениальный ход. Он не стал спорить, а обезоружил их, признав их опыт и мудрость. Напряженные плечи Ратибора слегка расслабились. Ярослав завладел их вниманием.

— Но вы правы и в другом, — продолжил он, и его голос набрал силу. — Мы не можем и бездействовать. Пока мы здесь совещаемся, враг укрепляется на нашей земле. Пока мы боимся ловушки, наших людей держат в рабстве. Бездействие — это тоже ловушка. Ловушка позора и медленного поражения.

Он выдержал паузу, обводя взглядом всех присутствующих.

— Поэтому я прошу не карательный поход. Я прошу разрешения на разведку боем.

Слово было произнесено. Оно было другим странным, незнакомым. Это название несло в себе другой смысл, другую тактику, другой уровень риска.

— Дайте мне двести воинов, — продолжил Ярослав, и теперь в его голосе звенел металл. — Не для штурма. Не для освобождения села. Целью будет — нанести стремительный, дерзкий удар. Прощупать их силы, сжечь их припасы, посеять панику и не дать им спокойно укрепляться на нашей земле. А затем — немедленно отступить, имея на руках бесценные сведения об их численности. Это будет дерзкая вылазка. Покажем им язык силы, который Морозовы понимают лучше всего.

Этот ход полностью изменил динамику совета. В глазах Ратибора, старого вояки, вспыхнул огонек. Он понимал и уважал язык дерзких рейдов. Это была тактика, которую он и сам применял в молодости. Степан Игнатьевич, стоявший рядом с князем, едва заметно кивнул. Он оценил всю тонкость и хитрость этого хода — просьба о малом, чтобы получить большее.

Старые капитаны, хоть и продолжали хмуриться, молчали. Они могли возразить против самоубийственного штурма, но возражать против разведки, против того, чтобы «показать врагу зубы», было бы проявлением трусости. Ярослав, используя слова Алексея, загнал их в угол. План, рожденный на кухне, оказался безупречным политическим оружием.

Предложение Ярослава повисло в тишине зала. Это был блестящий ход, сместивший акценты и изменивший саму суть операции. Теперь все взгляды были устремлены на одного человека — на князя Святозара. Решение было за ним.

Настоящая буря бушевала в душе этого могучего, сурового человека. Он сидел, сцепив пальцы в замок на столешнице, и его лицо было непроницаемым, но все чувствовали его внутреннюю борьбу. С одной стороны, на него давил отцовский страх. Отправить своего единственного, едва не погибшего сына в пасть к Морозовым, которые жаждут его крови — эта мысль была для него невыносима.

С другой стороны была железная, безупречная логика, которую он, как правитель, не мог игнорировать. Бездействие — это позор. Разведка боем — это рассчитанный, управляемый риск, который мог принести бесценную информацию и поднять боевой дух. На него давили взгляды его лучших людей: выжидающее спокойствие Степана Игнатьевича, нетерпеливое одобрение воеводы Ратибора, и, самое главное, взгляд его собственного сына.

В этом взгляде Святозар, кажется, видел нечто новое.