Хорошо.

Теперь они готовы к финалу.

Я поймал взгляд Матвея у дверей кухни и кивнул. Он кивнул в ответ и скрылся внутри.

Пора будить Дракона.

Я дал знак, и слуги начали гасить свечи.

Не все — только верхние, под потолком. Зал погрузился в полумрак, и разговоры стихли сами собой. Люди почувствовали, что сейчас что-то будет.

Двери кухни распахнулись.

Угрюмый и Степан вкатили в центр зала небольшую тележку. На ней лежала голова сыра. Верхушка была срезана, и внутри виднелась аккуратная выемка.

Елизаров первым вскочил со стула.

— Это что будет? — он уже шагал к тележке, забыв про приличия.

— Данила Петрович, куда вы? — Зотова попыталась его остановить, но сама уже привставала с места.

— Идите сюда, Аглая Павловна! Тут что-то интересное!

Гости начали подниматься. Сначала Елизаров, за ним Шувалов с Глебом Дмитриевичем, потом посадник с женой. Один за другим они покидали свои столы и собирались вокруг тележки, образуя полукруг.

— Ближе, господа, — сказал я, выходя к ним с тёмной бутылкой в руке. — Не стесняйтесь. Только не вплотную — будет жарко.

— Жарко? — переспросила жена посадника.

Я не ответил. Вместо этого откупорил бутылку и начал медленно лить настойку в сырную выемку. Прозрачная жидкость заполняла углубление, и гости следили за каждым моим движением, затаив дыхание.

Щука протолкнулся вперёд, встал рядом с Елизаровым. Ярослав уже был тут, глаза блестели — он знал, что будет, и ждал реакции остальных.

— Александр, — Глеб Дмитриевич смотрел на меня с прищуром, — вы собираетесь…

— Смотрите, — перебил я.

Матвей протянул мне тлеющую лучину. Я взял её, помедлил секунду, давая напряжению нарасти, и поднёс огонь к сыру.

Яркое, живое пламя взметнулось вверх.

Оно вырвалось из сырной головы и заплясало в полумраке зала. Отблески заскользили по лицам гостей, по стенам и потолку, превращая обычный зал в пещеру из старой сказки.

Жена ювелира вскрикнула и отступила на шаг. Зотова вцепилась в рукав Елизарова, хотя вряд ли сама это заметила. Мокрицын охнул и прижал руку к груди, а его жена схватила его за локоть.

— Мать честная, — выдохнул Елизаров. — Это что ж такое…

— Господи Иисусе, — прошептала жена посадника и перекрестилась.

Посадник молчал, но глаза его расширились, и в них плясали огненные отблески. Шувалов попятился было, но потом остановился и подался вперёд, не в силах оторвать взгляд.

— Колдовство, — пробормотал ювелир. — Чистое колдовство.

— Не колдовство, — я стоял рядом с пламенем, и свет бил мне в лицо снизу. — Кулинария.

Екатерина не отступила. Она стояла в первом ряду, и огонь отражался в её глазах, а на лице никакого страха. Губы приоткрыты, дыхание частое. Ей нравилось. Опасность, жар, представление — всё это её завораживало.

— Красиво, — сказала она тихо, но я услышал.

Глеб Дмитриевич посмотрел на племянницу, потом на меня, и что-то вроде понимания промелькнуло в его взгляде.

Пламя продолжало гореть, и сыр внутри начал плавиться. Стенки выемки становились мягкими, податливыми, и сливочный запах поплыл по залу, смешиваясь с ароматом горящей настойки.

— Это ещё не всё, — сказал я. — Это только начало.

И повернулся к Матвею за кастрюлей с пастой.

Подхватил длинные ленты теста, ещё влажные от воды, в которой варились.