— Гля, мужики, — бросил он через плечо. — Мухи налетели.

Кто-то хохотнул. Один из них демонстративно достал из-за пазухи кусок хлеба и откусил, не сводя глаз с Ломова.

Капитан остановился в пяти шагах от телеги. Стражники выстроились за его спиной, и он чувствовал их напряжение кожей — как натянутую тетиву, готовую сорваться.

— Именем посадника! — громкий и твердый голос Ломова разнёсся по улице. — Освободить проезд! Немедленно!

Рябой посмотрел на него с ленивым интересом, как смотрят на забавную собачонку, которая тявкает на медведя. Не торопясь дожевал, проглотил, вытер губы рукавом.

— Ишь ты, — протянул он. — Грозный какой. Посадником грозит.

Посадские на телегах заржали. Рябой грузно спрыгнул на землю, но двигался при этом как человек, привыкший драться. Подошёл к Ломову почти вплотную, так что капитан чувствовал запах лука и чеснока из его рта.

— Слышь, служивый, — сказал рябой негромко, но так, чтобы слышали все. — Вали-ка ты отсюда, а? Тут частный разговор идёт. Взрослые дяди беседуют, а ты со своими щенками под ногами путаешься.

— Вы блокируете улицу, — Ломов не отступил ни на шаг, хотя рябой был на голову выше и вдвое шире в плечах. — Это нарушение городского устава. Это бунт.

— Бунт? — рябой хмыкнул и обернулся к своим. — Слыхали, мужики? Бунт у нас тут, оказывается!

Новый взрыв хохота. Кто-то за его спиной свистнул и выкрикнул что-то похабное.

Рябой снова повернулся к Ломову, и улыбка сползла с его рыла, как грязь с сапога. Глаза стали холодными.

— Бунт, служивый, — это когда ты гавкаешь без разрешения. А тебе никто гавкать не разрешал. — Он шагнул ещё ближе, навис над Ломовым, и голос его упал до шёпота. — Твоя власть вон за тем углом кончилась. Здесь хозяин другой и если ты сейчас не уберёшь свою жопу отсюда вместе со своими крысятами — я тебе её так надеру, что до весны сидеть не сможешь. Понял меня?

Ломов молчал. Смотрел рябому в глаза и молчал, потому что слова застряли в горле, потому что впервые в жизни ему вот так, в открытую, плевали в лицо.

За его спиной стражники переминались с ноги на ногу. Он слышал их тяжёлое дыхание, чувствовал их страх. Одиннадцать человек с дубинками против головорезов Демида.

— Ну? — рябой ощерился. — Чего замер? Язык проглотил? Давай, служивый, разворачивайся и топай, откуда пришёл. Скажешь своему посаднику, что тут всё в порядке. Мирные люди мирно беседуют, никаких нарушений. А если он хочет по-другому… — рябой положил руку на рукоять кистеня, торчащую из-за пояса, — … пусть сам приходит. Поговорим.

Позади, за телегами, где-то на площади у «Веверина», слышались голоса и мелькали отблески факелов. Там была основная толпа — те самые, о которых докладывал Митяй. Там решалось что-то важное, и Ломов не мог туда пробиться.

Он стоял перед рябым, перед его наглой мордой и холодными глазами, и понимал: это момент истины. Сейчас либо он отступит — и тогда уже никогда не сможет смотреть в глаза ни посаднику, ни своим людям, ни собственному отражению в зеркале. Либо…

Ломов выдержал взгляд рябого не мигая. Внутри всё кипело.

— Значит, моя власть за углом кончилась? — переспросил он, и голос прозвучал ровно, спокойно, как у человека, который всё уже для себя решил. — Интересно. А я-то думал, что это вы тут гости. Незваные, немытые, воняющие навозом и страхом.

Улыбка сползла с рябой морды.

— Чего ты сказал?

— Ты глухой или тупой? — Ломов чуть повысил голос, чтобы слышали все.