Я отвернулся от него и медленно, очень медленно начал расстёгивать тулуп. Пальцы двигались спокойно.

Расстегнул верхнюю пуговицу. Вторую. Третью.

Рука скользнула во внутренний карман — туда, где лежал маленький флакон с тем самым зельем, которое я варил для персонала «Гуся». Бодрость, ясность, выносливость. Кирилл жаловался, что после него спать невозможно. Мне сейчас не до сна.

Вытащил флакон, прикрыв его ладонью от чужих глаз. Вытянул пробку зубами. Одним глотком опрокинул горькое, обжигающее горло содержимое в рот.

Эффект пришёл через секунду.

Мир стал чётким, резким, будто кто-то протёр мутное стекло. Я видел каждую снежинку на тулупе Демида, каждую трещину на рукояти кистеня, каждый волосок в бороде Ермолая. Звуки обострились — скрип снега, треск факелов, чьё-то хриплое дыхание в толпе. Вместо всех чувств осталась только холодная, ясная ярость.

Я скинул тулуп с плеч и бросил его Угрюмому. Тот поймал машинально, не сводя с меня глаз.

По толпе прошёл шёпот.

На мне остался белый поварской китель. Чистый, накрахмаленный, яркий как снег в солнечный день. На фоне тулупов и армяков он казался чем-то неправильным — пятном света в царстве тени. Словно кто-то вырезал меня из другого мира и вклеил сюда по ошибке.

Демид прищурился, разглядывая. Кто-то из его людей присвистнул.

— Гля, чистенький какой…

— Ща Ермолай его перемажет…

— В белом на похороны оденут…

Я не слушал. Рука потянулась к поясу, к привычной тяжести. К моему чекану. Настоящему оружию, для настоящих дел.

Я вытащил его и спустился с крыльца.

Снег захрустел под сапогами. Круг факелов охватил меня со всех сторон. Ермолай перестал крутить кистень и уставился на чекан в моей руке.

— А это чего? — он хмыкнул. — Мясо отбивать собрался?

Я встал напротив него, прокрутив чекан в ладони. Рукоять легла в руку привычно, правильно, как влитая.

— Угадал.

Глава 8

Огни Вольного Града показались за холмом, когда Ярослав уже перестал чувствовать пальцы на ногах.

Мороз крепчал с каждым часом, и даже меховой плащ, в который он закутался по самые уши, спасал слабо. Конь под ним фыркал, выдыхая облака пара, а позади скрипели полозья обоза — тяжёлые сани с драгоценным грузом. Головы выдержанного сыра, сыровяленая колбаса — всё, о чём просил Сашка в своём письме.

— Вижу стены, — Ярослав привстал в стременах, вглядываясь в темноту. — Наконец-то. Думал, до утра плестись будем.

Степка-Ветер, который привёз письмо в крепость и теперь вёл их обратно, заёрзал в седле.

— Скоро уже, господин! Через часок на месте будем. Шеф, небось, заждался.

— Надеюсь, там тепло, — Ярослав потёр озябшие руки. — Я бы сейчас быка целиком съел.

Ратибор, ехавший рядом, хмыкнул в седые усы. Шрам через левую щёку белел в лунном свете.

— Главное, чтобы ворота открыли без волокиты. Не люблю торчать на морозе, когда тепло рядом.

— Откроют, воевода! — заверил Степка. — Скажем, к кому едем — пропустят. Шефа в городе теперь многие знают.

— Слободка, — Ратибор покачал головой. — Окраина, небось. Дыра дырой.

— Э, нет! — Степка аж привстал от возмущения. — Раньше дыра была, это да, а теперь у нас там такое творится! Шеф трактир строит, огромный, через несколько дней открытие. Вот сыры ваши и пригодятся.

Ярослав улыбнулся.

— Расскажи толком. Что он там натворил за эти месяцы?

Степка приосанился — видно было, что рассказывать любит.