— Чего ты сказал?

— Ты глухой или тупой? — Ломов чуть повысил голос, чтобы слышали все. — Я сказал: вы — шваль. Посадская шпана, которая обнаглела настолько, что полезла в город, куда вас не звали и сейчас вы уберётесь отсюда, туда откуда пришли, потому что так велит закон. Если же не уберётесь — будете гнить в холодной до весны, и никакой Демид вас оттуда не вытащит.

Повисла тишина.

Рябой смотрел на него, и в маленьких глазках разгоралось что-то тёмное, нехорошее. Посадские на телегах перестали жевать.

— Ты, — рябой сделал шаг вперёд, — видать, совсем жить надоело, служивый.

— Я думаю, что ты трус, — ответил Ломов, глядя ему в глаза. — Храбрый только когда за спиной толпа таких же. Собирай своих и прова…

Кулак рябого врезался ему в скулу раньше, чем он успел договорить.

В голове взорвалась белая вспышка, шапка слетела, во рту стало солоно от крови. Ломов качнулся, но на ногах устоял.

Рябой осклабился, потирая костяшки.

— Ну чего, служивый? Ещё хочешь?

Ломов медленно поднял руку и вытер кровь с разбитой губы. Посмотрел на красные пальцы, потом снова на рябого. В ушах ещё звенело, но голова была ясной, и злость внутри превратилась в ледяную ярость.

— Хочу, — сказал он.

И ударил.

Без замаха, коротко, резко, снизу вверх, вложив в удар весь свой вес и всю свою ярость. Кулак врезался рябому точно в челюсть, и Ломов почувствовал, как что-то хрустнуло под костяшками.

Рябой дёрнул головой, глаза его закатились, и он рухнул на колени, выплёвывая на снег кровь и осколки зубов. Попытался встать — и завалился на бок, хватая ртом воздух.

Тишина.

Посадские на телегах замерли, не веря своим глазам. Один удар — и их старший валяется в грязи, булькая кровавыми пузырями.

Ломов стоял над ним, тяжело дыша, с разбитой губой и саднящими костяшками. Поднял шапку из снега, отряхнул, надел обратно и посмотрел на посадских тем взглядом, от которого даже матёрые уголовники начинали нервничать.

— Кто следующий?

Секунду никто не двигался.

Рябой хрипел на снегу, пуская кровавые пузыри, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Посадские на телегах смотрели на Ломова так, будто он на их глазах превратился в дракона и дыхнул огнём.

Потом кто-то выругался, и оцепенение лопнуло.

— Бей его! — заорал здоровенный детина, спрыгивая с телеги. — Мужики, бей!

Посадские полезли с телег, доставая оружие. Кистени, цепи, дубины — арсенал уличной войны. Их было слишком много, и они двигались как люди, которые знают, что такое драка.

Ломов обернулся к своим.

Блелные и растерянные стражники стояли, сбившись в кучку. Пётр судорожно сжимал дубинку, у молодого Васьки тряслись руки. Они видели, как капитан вырубил рябого, но сейчас на них надвигалась толпа вооружённых головорезов, и страх снова брал своё.

— В строй! — рявкнул Ломов так, что голос отразился от стен. — Щиты сомкнуть! Плечом к плечу! Живо!

Они подчинились вбитому за годы рефлексу. Грохнули окованные железом края щитов, образуя сплошную стену. Тела сами встали в линию, плечи упёрлись в спины товарищей. Теперь это была не кучка людей, а монолит. Маленькая крепость из одиннадцати человек против надвигающейся толпы.

Посадские остановились в десяти шагах. Их было вдвое больше, а за телегами маячили ещё — те, что услышали шум и подтягивались от площади. Детина, который первым спрыгнул, вышел вперёд, раскручивая кистень. Железный шар свистел в воздухе, рассекая морозный воздух.

— Ну что, служивый, — он осклабился, показывая гнилые зубы, — геройствовать надумал? Одного свалил — молодец.