Старик тащил телегу сам, без лошади, и при этом умудрялся материть каждого, кто попадался на пути. Без единого матерного слова — но так, что заслушаешься.

— Раздайся, грязь подзаборная! Чего рты раззявили, воронья отрыжка⁈ Пожар им, видите ли! Стоят, пялятся, как бараны на новые ворота! Лучше бы воду таскали, дармоеды криворукие!

Бык присвистнул.

— Это кто такой?

— Резчик, — сказал я. — Вывеску делал.

— Резчик? — Бык смотрел на Луку с нескрываемым уважением. — Складно ругается. Я бы так не придумал.

Лука дотащил телегу до края площади, бросил оглобли и выпрямился. Огляделся, прищурившись. Увидел меня, кивнул коротко — и повернулся к зданию.

Долго молчал, разглядывая закопчённые стены. Чёрные разводы, обугленные останки лесов. Мы все ждали — что скажет.

Наконец Лука хмыкнул. Подошёл ближе, провёл ладонью по камню. Посмотрел на сажу на пальцах, растёр, понюхал.

— Боевой, — сказал он.

— Что? — не понял Угрюмый.

— Дракон, говорю, боевой получился. — Старик обернулся к нам, и в глазах его плясали черти. — Опалённый. Злой. Из огня вышел — и стоит, скалится. Такого хрен сожжёшь.

Я смотрел на него и чувствовал, как расплывается на лице улыбка. Старый пень думал так же, как я. Слово в слово.

— Только одного ему не хватает, — продолжал Лука, снова поворачиваясь к зданию.

— Чего?

— Головы.

Он ткнул пальцем в пустое место над входом.

— Дракон без головы — просто стена. А голову… — старик развернулся и пошёл к своей телеге, — голову я привёз.

И сдёрнул рогожу.

Глава 2

Рогожа упала к ногам Луки, и площадь замолчала.

Я смотрел на голову виверны и не мог отвести глаз.

Она была огромной — больше винной бочки, вырезанная из цельного куска морёного дуба. Тёмное, почти чёрное дерево с глубокой фактурой, в которой угадывались годовые кольца столетнего дерева. Каждая чешуйка на морде была вырезана отдельно, с ювелирной точностью — крупные на лбу, мельче к носу, совсем мелкие вокруг глаз. Гребень на затылке топорщился костяными шипами, острыми, как ножи.

Я подошёл ближе, провёл пальцами по чешуе на скуле. Дерево было гладким, отполированным до шелковистости. Под пальцами чувствовался каждый изгиб, каждая линия. Лука вырезал не просто голову — он вырезал живое существо, застывшее в мгновении ярости.

Но главное — морда. Пасть была распахнута в оскале, обнажая ряды клыков. Верхняя губа задралась, ноздри раздулись, словно зверь собирался выдохнуть пламя. В глазницах поблёскивали отполированные чёрные камни с искрой внутри, которая ловила утренний свет и вспыхивала красным.

И выражение морды. Хищное, свирепое, но с лёгким прищуром, словно дракон смотрел на мир с насмешкой. Мол, давай, сунься. Посмотрим, кто кого.

— Лука, — выдохнул я. — Как ты это сделал?

Старик стоял рядом, скрестив руки на груди, и ухмылялся в бороду.

— Руками, парень. Руками, которые ты мне вернул.

Он подошёл к телеге, провёл ладонью по гребню.

— Знаешь, почему он скалится? — Лука посмотрел на меня. — Потому что ты вытащил меня из лап костлявой и улыбнулся ей в лицо. Вот я и вырезал эту улыбку. Пусть весь город видит.

— Пять дней, — я покачал головой. — Ты сделал это за пять дней.

— Четыре, — поправил Лука. — Пятый на полировку ушёл. Когда руки год не слушаются, а потом вдруг начинают — они такое творят, что сам диву даёшься.