— Имеется. Показать? — я уставился ему в переносицу.

— Нет, проходи, — в последний момент охранник передумал нас разоружать и правильно сделал.

Я шагнул внутрь.

Внутри «Русалка» оказалась именно такой, как я говорил — снаружи притон, внутри почти дворец.

Тяжёлые балки из дуба подпирали низкий потолок, выскобленный пол отдавал желтизной, а вдоль стен тянулись массивные столы с крепкими лавками. В медных держателях горели масляные лампы, и пахло здесь жареным мясом вперемешку с хорошим элем — совсем не тем кислым пойлом, которым травят народ в портовых забегаловках.

За дальним столом, у самой стены, завтракал Щука.

Четверо охранников застыли по периметру с каменными лицами, но когда я переступил порог, Щука поднял руку, и они отступили к стенам.

— Ёрш!

В его негромком голосе слышалось что-то похожее на удовольствие. Он поднялся и раскинул руки в приветственном жесте, будто встречал старого друга.

— Живой, здоровый, в белом кителе. Садись, дорогой гость. Выпьешь со мной? Вино есть южное, восемь лет выдержки, для особых случаев берегу.

— Я утром не пью.

— Отчего так?

— С утра выпил — день свободен, а у меня работы полно.

Щука хмыкнул и опустился обратно на лавку, а я сел напротив. Матвей, Бык и Ярослав сели за соседний столик.

Хозяин порта взял яблоко и с хрустом откусил, разглядывая меня, пока жевал. Водянистые глаза казались рыбьими, почти мёртвыми, но за этой мертвечиной пряталась работающая голова — я знал это ещё с первой нашей встречи.

— Слышал, ты завтра открываешься? — сказал он наконец, проглотив. — Люди болтают, да я не верил. Думал, врут.

— Не врут.

— Завтра? — он недоверчиво качнул головой. — Это как же, Ёрш? Мне тут намедни докладывали — посадские к тебе приходили с дружеским визитом, а ты их раком поставил. Теперь весь город на ушах стоит. А ты — завтра открываешься?

— Открываюсь.

— Значит всякие шишки будут городские. Недурно.

Щука присвистнул и откусил от яблока, качая головой.

— Ну ты даёшь, повар. Я-то думал — месяц ещё провозишься.

— Времени нет, Щука. Дел полно. Так что занимаюсь всем по ходу дела, — я хмыкнул, демонстрируя что это отчасти шутка.

— По ходу дела, — он хмыкнул в ответ. — Одной рукой ресторан открываешь, другой — посадским рыло чистишь. И когда спать успеваешь?

— Не успеваю.

Он коротко и резко рассмеялся будто чайка крикнула над водой.

— Ох, люблю тебя, Ёрш. Другие бы на твоём месте уже в петлю полезли или из города сбежали, а ты — «не успеваю». Как будто речь про пироги, а не про войну.

Он откусил ещё кусок яблока и прожевал, не сводя с меня глаз.

— Ладно, хватит языками чесать. Ты ведь не чаи со мной гонять пришёл, верно?

Я достал кошель и положил на стол. Тяжёлое серебро глухо ударилось о дубовую столешницу.

— Две тысячи. Долг за каменное масло. Как договаривались.

Щука перевёл взгляд на кошель, потом снова на меня. В его рыбьих глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Быстро ты, однако.

— Долги — как тесто. Передержишь — скиснут, и потом ни в пирог, ни в хлеб.

— Философ, — он криво усмехнулся, но к кошелю не притронулся. — А я, грешным делом, думал — растянешь удовольствие. Месяц попросишь, потом ещё один, потом слёзную историю расскажешь про трудные времена. Все так делают, Ёрш. Все до единого.