Не красавица в обычном понимании — скуластое лицо, резкие черты, нос с горбинкой, но было в ней что-то такое, отчего взгляд цеплялся и не хотел отпускать. Тёмные волосы собраны в тугую косу, а из-под ворота рубахи на шею выползала татуировка — то ли цветы, то ли змеи, так сразу не разобрать. На запястьях виднелись ещё узоры, явно не местной работы.

— Марго, — сказала она низким голосом, прежде чем я спросил. — Если только мужиков берёшь — скажи сразу, не буду зря стоять.

— Беру тех, кто справится. Чем занималась?

— В театре была. Бродячая труппа, три года по ярмаркам. Южные земли, Приморье, до самого Карасана доходили, — она чуть повела плечом, и татуировка на шее шевельнулась, будто живая. — Там и наколола.

— Что изображено?

— Виноградная лоза. Говорят, на счастье.

Театр и южные земли — это умение держаться, говорить на разных наречиях, двигаться так, чтобы зал замирал, а татуировки гости точно запомнят.

— Бери.

Она взяла поднос, чуть качнула, проверяя вес, и поплыла через зал — именно поплыла, другого слова не подберёшь. Спина прямая, голова высоко, бёдра покачиваются мягко и плавно, словно не кружки несёт — себя преподносит. Мужики в харчевне головы повернули, кто-то присвистнул.

— Годишься.

Она кивнула, скользнув по мне взглядом из-под тёмных ресниц, и отошла к остальным.

Следующим вышел молодой парень, и я сразу заметил его длинные, тонкие пальцы, какие бывают у музыкантов или карманников. Лицо острое, лисье, а на левой щеке — полукруглый ожог, похожий на метку.

— Митька, — представился он, переминаясь с ноги на ногу. — Я это… ну, могу попробовать.

— Что за метка?

Он дёрнулся, машинально прикрыл щёку ладонью.

— Это… давнее.

— Не спрашиваю, откуда. Спрашиваю, будет мешать?

— Не будет.

— Тогда бери.

Он схватил поднос слишком резко. Кружки звякнули, квас плеснул через край. Парень побледнел, замер, метка на щеке проступила ярче.

— Поставь, — сказал я спокойно. — Вдохни. Возьми снова. Не хватай — бери.

Митька сглотнул, поставил поднос на стол, вытер ладони о штаны. Взял снова уже аккуратнее. Пошёл через зал, и я увидел, как эти музыкальные пальцы цепко держат поднос, чувствуя каждое колебание. К середине зала он выровнялся, пошёл увереннее.

— Годишься, но завтра без суеты.

Последним я кивнул на пожилого мужика, который стоял с краю. Здоровый, как шкаф, с окладистой седой бородой и ручищами, которыми впору быков валить. Его глаза смотрели мирно, даже добродушно, а поперёк лба шёл старый рваный рубец — похоже, когда-то кто-то пытался снять с него скальп и не преуспел.

— Фрол, — подсказал Щука, догрызая яблоко. — Раньше кузнецом был, потом на баржах работал.

Фрол принял поднос своими лопатами-ладонями так бережно, будто птенца взял. Прошёлся через зал медленно, тяжеловато. Половицы скрипели под его весом, но поднос в огромных руках замер, словно прибитый гвоздями.

— Годишься.

Остальных я отсеял быстро. Один едва не уронил поднос сразу, у другого руки тряслись с похмелья, третий шёл, будто по палубе в шторм. Четвёртый держал нормально, но глаза бегали слишком нервно — в зале с такими глазами гости решат, что их грабить собираются.

Пятеро отобранных стояли у стены. Крюк, деревянная нога, татуировки, метка на щеке, шрам через весь лоб. Красавцы, мать их. Зотова в обморок упадёт — или влюбится. Третьего не дано.

— Два серебра в день, — сказал я.