— Его друг погиб.

— И у меня друзья погибали.

— Солнце сводит его с ума.

— Да? А я, что, не под тем же солнцем живу? — переспросил Касым. — Разве оно меня сводит с ума?

— Едва ли он способен переносить тяготы так, как ты. Как любой из нас.

— Чем это он заслуживает особого обхождения?

— Я просто не думаю, что в такой ситуации наказание идет на пользу.

— Он свихнулся. Ты его видишь. Слышишь, как хохочет.

— Подольше помочись на любое растение, и на нем шипы вырастут.

Касым хотел сплюнуть, но слюны не нашлось.

— Не оспаривай мои решения, — буркнул он. — Предупреждаю.

Капитан бросил вызов; Юсуф редко чувствовал столь горький вкус отступления. Он отвел глаза, глядя в трепетавший от жары воздух, и задумчиво напомнил:

— Тебе всегда нравился Даниил.

— Никто мне не нравился, — отрезал Касым, хотя фактически трудно было холодно относиться к смешливому парню.

— Прискорбно было бы лишиться надежного подручного на палубе.

— Если когда-нибудь нам удастся вернуться на палубу, — с неожиданно мрачным прозрением сказал Касым, — мне будет глубоко плевать на подручных.

Они ехали по кремнистой равнине, где жизнь, кажется, существовала только в воспоминаниях: в окаменевшем верблюжьем помете, начисто ободранных грифами скелетах антилоп, засохших стволах деревьев, кольях на месте бывших палаточных лагерей. В мерцавшем жаре, поднимавшемся от равнины под убийственно палившим солнцем, оживали зловеще дрожавшие миражи, которые вскоре затмили единственный зрячий глаз Маруфа, объявившего сперва, будто поблизости видит источник, потом караван нагруженных мулов и путников, потом чудовищную змею, и, прежде чем команда успевала оправиться от недоумения и разобраться в происходившем, все растворялось в клубах раскаленного воздуха, существенно подрывая доверие к единственному достоинству Маруфа, оправдывавшему его существование вместе со сверхъестественной нечувствительностью к боли. Поэтому, когда Маруф почуял неподалеку колодец, ему сперва никто не поверил Маруф и сам быстро в себе усомнился, так что они вполне могли проехать мимо, если бы он в надежде спасти репутацию в последний раз настойчиво не повторил, что вода рядом, на расстоянии лошадиного галопа.

— Колодец, — с максимально возможной убедительностью проговорил Маруф. — Точно вижу.

— Успокойся, — бросил Касым. Но сам пришел в такое отчаяние, что, вместо того чтобы, не оглядываясь, продолжить путь, как поступил бы в обычных обстоятельствах, действительно повернул и присмотрелся. Кажется, что-то заметил, как ни противно было ему в этом признаться, но и не мог с уверенностью утверждать. В любом случае, он вновь почувствовал гордость — нечастая радость, — развернув, к удивлению других, верблюдицу, чтобы взглянуть поближе.

Собственно, верхний край колодца находился на уровне земли и не был виден на расстоянии; они заметили только ореол вокруг выцветшего верблюжьего помета и блеск почти сломанного ворота.

— Может быть, вода высохла, — предположил Юсуф, когда все жадно столпились вокруг.

— Не высохла, раз так воняет, — радостно возразил Касым.

— Чую, — подтвердил Маруф. — Рыбьим жиром пахнет.

— Вот видите? — торжествующе спросил Касым.

— Может быть, ее пить нельзя, — заметил Юсуф.

— Я пил воду, которая простояла недели, кишела червями. Меня никакая вода не отпугивает.

— Правда, ты пил воду в Басре, — признал Юсуф.