Глаза Касыма наполовину закрылись. Сквозь туман он видел появление стройной девушки в синих одеждах с рисунком из вьющихся листьев, с длинными, гладко расчесанными волосами и стыдливо опущенными глазами. Сначала Касым проявил равнодушие, вновь пожалев об отсутствии полнотелой Мириам. Но вот девушка вскинула грушевидную лютню из фисташкового дерева, принялась нежно перебирать струны, издавая чарующие звуки, и завела столь душевную песню, что тронула б сердце акулы:

Любимый оставил ее в одиночестве, распевала она, выводя трели, и хотя горе было так велико, что жизнь казалась конченой, теперь все же решила искать любви на других берегах. После долгого воздержания ее переполняет желание, она — цветок в полном цвету, созревший плод, полная дождя туча, изголодавшийся сикх, ножны без меча, бочка прозрачной воды в ожидании, когда кузнец погрузит в нее жезл. Найдется ли мужчина, достойный проникнуть в ущелье, напиться в оазисе, окунуться в росу? Девушка подняла глаза, обведенные карандашом, бросила вокруг пронзительный взгляд из-под шелковых ресниц.

Касыма словно копьем проткнуло. Девичьи жалобы пьянили сильнее бурлившего в животе вина. Мысли скакали, как виноград под прессом, он видел в Дананир всех дразнивших его за день женщин. Она ему слезно жаловалась, просила утолить ее жажду, тогда как он — сам дьявол, пусть даже не первой молодости и не из железа сделан.

— Она — лавка с двумя дверями, — шепнул один из плутоватых буянов. — Хочешь, войди спереди, хочешь — сзади.

Касым затрепетал. Песня подходила к концу. Полностью излив душу, девушка удалится в комнату на верхнем этаже, ляжет в постель в ожидании мужских объятий. Долго он будет заставлять ее ждать? Честно ли это? Нет, конечно, — надо немедленно действовать. Напоить ее, удовлетворить желание, прогнать воспоминания о двуликом любовнике, осыпать динарами в знак веры в будущее, которое он вот-вот начнет ковать, закладывая основы капитала в чужих землях, где перед ним будет витать любая тень. Какую захочет, ту и увидит. Он непобедим Касым с трудом поднялся на ноги, и погонщики верблюдов сразу насторожились, пристально на него глядя.

Если попробуют остановить, пожалеют. Хотя хорошо бы, чтоб в зале был Таук, пустил бы им кровь.

Таук редкими зубами откусил гипсовую затычку с ивового прута, купленного у прохожего разносчика, и принялся высасывать сахар. Юсуф, пристроившись рядом на краю скамьи, срезал последний кусок кожуры с перезревшего арбуза, беззастенчиво выплевывая семечки в переулок. Даниил сидел на корточках, привалившись к стене, обхватив себя руками на холоде. Маруф, вращая единственным глазом, разглядывал небо.

— Скоро будет большая буря, — мрачно доложил он.

— Мы и сами гром слышим, — буркнул Юсуф.

— Страшная буря, — повторил Маруф. Два отдельных фронта окружали город, как воюющие армии, готовые столкнуться над головой. Он никогда не видел ничего подобного. — Страшная буря, — снова молвил Маруф и почесался.

— Может, пора зайти в таверну? — предположил Таук. — Наш капитан давно уж там сидит.

— Дадим ему поблажку, — решил Юсуф.

— Если давать слишком много поблажек, мужчина может сбиться с пути.

Юсуф вздохнул, взглянул на дверь таверны. Правда, они ждут на улице целую вечность, он и сам уже почти решил заглянуть, собственными глазами удостовериться, что происходит. Но одно из правил взятого им на себя покаяния требует воздержания от поспешности, и хотя прежде бывали моменты, когда он, стыдясь своей пассивности, едва не совершал импульсивных поступков, теперь даже не помнит, чтобы предпринимал хоть одно радикальное действие после того, как лишился руки.