|
По всему получалось, что бедолаги имеют дело с демоном первого ранга, одним из десятка тысяч сверхъестественных существ, фигурировавших в их сложной системе верований. Здоровяк собственными глазами видел, как монстр ужасными когтями вскрывал грудь найденных в переулке людей — по его словам, с такой легкостью, будто чистил апельсин. Теперь староста ночлежки запирал каждую комнату на ночь, но никто из жильцов, даже если бы и мог, все равно не осмелился бы выйти в коридор с наступлением темноты. К сожалению, одним из последствий такого состояния дел было то, что личная гигиена становилась личной заботой каждого, и порой Канацзучи сожалел о том, что все его чувства обострены, как лежавший рядом с ним в свертке, превосходящий остротой бритву «косец». Больно уж гадко воняли эти немытые невежды. Пребывая посреди всего этого страха, убожества и нужды, Канацзучи мог быть уверен в том, что не обратил на себя ничьего внимания. Однако невозможность свободно передвигаться по ночам была для него неприемлема. Темнота вокруг полнилась храпом, хриплым дыханием, беспокойными сонными стонами. Японец не хотел покидать помещение, пока все в нем не заснут, и досадовал из-за того, что щуплый малый с лихорадкой, через две койки от него, все еще ворочался и метался. В прошлую ночь Канацзучи вновь видел сон, причем один образ предстал с несомненной отчетливостью прямого указания: лица китайцев, работавших в туннеле. За первые два дня в Дай-Фоу — Большом городе, или Новой Золотой горе, как называли Сан-Франциско китайцы, — он так и не сумел пролить свет на это таинственное видение. Чернорабочие, каковыми являлись эти невежественные обитатели трущоб, были для него бесполезны, а чтобы наладить контакт с местными торговцами, было необходимо изучить их более изысканный, чем грубое наречие поденщиков, диалект, на что требовалось никак не меньше недели. Причем и знание языка не гарантировало успеха, ибо этот слой населения был известен замкнутостью по отношению ко всему, приходящему извне. Можно, конечно, было попробовать перебраться в белый район города, но все, с кем он говорил в Танжэньбу, единодушно от этого отговаривали. В последние годы по Америке прокатилась волна антиазиатских настроений, выливавшихся во вспышки насилия — как одиночные, от избиений до линчеваний, так и массовые погромы в Чайна-таунах по всему Западному побережью, с множеством смертельных исходов. Там, где белым властям в связи с экономическими неурядицами требовались козлы отпущения, на каждом углу начинали вопить о «желтой угрозе», а за этими подстрекательскими воплями следовали варварские акты насилия. Впрочем, чего еще можно было ожидать от столь нецивилизованных людей, как эти американцы? Канацзучи не решался отправляться в белые районы вовсе не из страха перед возможным нападением, а из нежелания привлекать к себе внимание неизбежным, в случае такого нападения, убийством белых людей. Впрочем, сначала первостепенное. Возможно, кратчайший путь к нужным сведениям лежал прямо перед ним. Человек в двух койках от него утихомирился и теперь дышал напряженно, но медленно и равномерно. Канацзучи вскинул сверток на плечи и двинулся между спящими, стараясь не наступить на четыре скрипучие половицы, затем остановился у постели спавшего у дверей старосты и кончиком вакидзаси — оружия, представлявшего собой нечто среднее между длинным кинжалом для левой руки и укороченным мечом, — осторожно извлек из-под его матраса ключ от спальни. Связка была прикреплена к койке сыромятным ремешком, который японец перерезал движением запястья. Спустя минуту он стоял в коридоре, глаза уже приспособились к темноте. |
