— Мгм, — подтвердила старушка в сером платке, — наелись мы с дедом тушенки, что привез нам внучок. Да только не рассчитали что-то. Объелись крепко. У меня живот поболи-поболи и перестань. А дед мой три дни бегал в отхожее место. Да только все хужей ему было. Все больней в животе.

— А что ж вы сразу-то не позвонили в скорую? — Ощупывая живот у края горшка, спросила Марина, — я бы углю активированного вам привезла, да и дело с концом.

— Дык, к бабе Мане все ходют. Все у ней лечутся, — пожала плечами бабуська, — вот дед Сашка Иванов. Тоже болел сердцем. Кололо ему что-то. Пришел к нашей Мане, она над ним пошептала-пошептала, и тут боль все, отпустила. Это мне его старуха рассказывала.

— Ну здесь, очевидно, — Марина привстала, подвинула низенький табурет ближе к кровати, — не помогло.

Медбрат Макарка топтался у изголовья кровати. Смотрел на деда немного напуганным взглядом.

— Видать, ее заговоры только от сердца помогают, — бабуська обернулась к целительнице, — Сашка еще долго прожил после того Маниного леченья. Почти месяц.

Все переглянулись.

А мне вот кое-что другое слух резануло. Сказала дедова бабуська, что внучок ей привез тушенки. Уже не совпадение ли это?

— Ты мне скажи, бабушка, — сказал я ей громким голосом, — а внучка твоего не Лёней, случаем, звать?

— Агась! Лёня он, — закивала она.

— Ездит на желтом пирожке? На автолавке?

— На автолавке, — сам он с Кропоткина, но работает сейчас на сельповском складу номер четыре. На квартире Армавирской живет. А ездит сюда, к нам с дедом, в гости. Только вот, — она вздохнула, — как бы дед следующий приезд его не застал. Потому как сейчас с него этот окаянный горшок всю душу высосет!

— Снямитя, — запричитал дед, — не могу! Умираю! Нутро мое все сейчас наружу выйдет!

— Ну, давай сымим, — потерла руки Марина, — давай, Игорь, сюда свой молоточек.

— Не можно сымать! — Зашаркала к кровати бабка-целительница, — не можно! Надобно дождаться, пока вся хворь в него перейдет! И только тогда убирать!

— Бабушка, — сказал я с доброй улыбкой, — ну ты же видишь, что сейчас не только хворь, но и вся душа в твоем котелке останется.

Когда я передал Марине молоток, бабка-целительница запротестовала еще сильнее:

— Горшок мой? Бить?! Он мне от мамки достался! А ей от ее мамки! И тут, бить?!

— Ну иначе не отлепишь, — сказала Марина и попробовала пошевелить горшок на пузе деда.

Старик застонал, стал сучить ногами:

— Ой, Милушка! Не трогай! Сейчас, чувствую, вынет из меня все, что внутри есть, эта дрянь глиняная! Уберите так, сломом!

— Видишь, бабушка? — Сказала Марина, — не хочет он твоего горшка. Жалуется.

— Не троньте! Не дам портить! — Целительница бросилась к Марине, сухенькими ручками попыталась вцепиться в крупные пухлые руки фельдшерши.

— Ты бабушка, не нервничай, — строго сказала Марина, — хочешь, я тебе валидолу выдам?

— Не бейте горшок! Не позволю бить!

— Ну что вы бабушка, — пыталась аккуратно вырваться Марина из ее крючковатых ручек, — мешаетесь?! Не видите, дедушке плохо?!

— Горшок не отдам!

— Сделайте, жеж, что-нибудь! — Вклинился дед.