Серый не ответил, только уставился на меня исподлобья. Его лицо побледнело. Он нервно шамкал губами.

— Как мать? — Перевел он взгляд на Марину, которая делала Екатерине укол.

— Высокое давление, — сказала немного опасливо Марина, — но укол я сделала. Теперь должно полегчать.

— Сделала? — Зло сказал Серый, — ну и хорошо. А теперь выметайтеся с хаты. Не терплю чужих дома.

Марина растерялась. Макар и вовсе сжался, опустив к полу глаза.

— Обождать надо, — сказала Марина, — поглядеть, как действует лекарство. Подождите, пожалуйста, пять минуточек.

— Я сам посмотрю за мамкой, — резко ответил Серый, — идите!

— Ты уже присмотрел так, — я встал со своего табурета, — что матери твоей плохо стало. Теперь уж мы сами, без сопливых.

В передней воцарилось гробовое молчание. Соседка испуганно смотрела то на Серого, то на меня. Марина побледнела, зажимая ваткой ранку на плече матери Пашки Серого. Макар и вовсе прятал глаза.

Только мы с Серым сверлили друг друга взглядами. Он напряженно сжимал и разжимал свои кулаки. Я просто хладнокровно ждал, что он скажет или сделает в следующий момент.

— Как тебе, мама? — Спросил он вдруг.

— Да навроде, легчает, — неуверенно сказала Екатерина Серая.

— Слышали? Легчает ей. А теперь пошли вон, — перевел он взгляд на меня.

Марина, после слов больной, тут же принялась прилаживать к ее руке рукав тонометра.

— Не уйдем, — сказал я строго, — пока фельдшер не скажет, что все хорошо.

— Я щас-щас, — Марина торопливо качала рукав, — сейчас, быстренько.

— Не торопись, Марина, — ответил я, — и не переживай. Делай как надо.

— Значит, по-хорошему не уходите, да? — Сказал Серый.

— Если по-хорошему уйдем, — ответил я, — то ты свою мать до удара доведешь, как утром.

Лицо Серого удивленно вытянулось. Маленькие глазки расширились, редкие светлые брови поползли вверх. А потом он нахмурился, надвинув их на глаза, злобно глянул на соседку.

— Ну надо ж мне было что-то сказать, — оправдывалась она испуганно, — врачам-то. Надо ж было сказать, в чем тут дело!

— Если ты еще и ее тронешь, — сказал я холодно, — я ведь узнаю.

— Коль не хотите так, по-хорошему, — сказал Серый, — я щас вас черенком от лопаты гнать стану. Предупреждаю! Сделали дело? Укололи? А теперь вон!

— Ну, попробуй прогнать, — я вышел вперед, стал между Серым и остальными, — давай. Иди за своим черенком, если хочешь, чтобы я тебя снова, как тогда, у своего двора, в пыли изволял.

— Ах ты… — Озлобился Серый.

— Не серчай ты на него, милок, — подала слабый голос мать Серого. Я обернулся к ней, — не серчай. Паша, он по нутру хороший. Очень хороший. Это злая судьба его вынудила таким стать. Злая судьба нашей семьи. В шестнадцать лет, он зарубил…

— Молчи! — Крикнул сломавшимся голосом Серый, — молчи, тебе говорят! Нечего перед чужими людями раскрывать душу! Молчи!

— Давление падает, — сглотнула громко Марина, — хорошо все с вами будет. У вас есть, что от высокого давления-то?

— Нету милочка. Нету, — сказала Екатерина Серая.

— Ну тогда я вам таблетки оставлю.

Серый, глубоко дыша и раздувая ноздри своего тонкого носа, злобно смотрел на меня.