Само собой, я отлично знал, что она так одевается намеренно, что вся процедура ее появления на сцене была хладнокровно рассчитана, чтобы произвести на всех тот эффект, который она и произвела. Но осознание этого ничуть не ослабляло ее притягательности для меня. Именно ее внешний вид вырвал меня из грубой и пыльной реальности моего настоящего и забросил в позолоченные мечты воспоминаний. Мне внезапно напомнили об убогости маленького мирка, который я готов был защищать даже ценой жизни. Я вдруг почувствовал раздражение от повседневной простоватости двух деливших со мной жизнь женщин и горстки верных друзей. Они были как ломоть грубого черного хлеба по сравнению с нежным пирожным. Они были как обычное домашнее пиво по сравнению с шампанским.

     Да, меня действительно тянуло к Поле - с момента нашей первой встречи. Будь у меня достаточно времени, я бы, наверное, смог бы убедить себя, что влюблен в нее. Будь у меня достаточно времени, чтобы окончательно прикипеть к ней сердцем, я бы, наверное, даже мог бы постепенно забыть о своем долге, о том, что должен вернуться и закончить работу со штормом времени. Может быть, все это время в глубине души я думал, что не вернусь. И когда я впал в ярость, поняв, что Поле не удастся переправить ее армию и меня в Европу этой осенью, я злился, что лишаюсь оправдания, которым могло бы стать мое пребывание на другой стороне Атлантики, предлога отложить бегство от Полы, когда придет известие от Порнярска о том, что он справился с тем неимоверным заданием, которое я же ему и дал.

     Да, все это таилось в моей душе, порыв отказаться от обретенного мной золотистого свечения в обмен на позолоченное оловянное колечко. Насколько оно было оловянным, я окончательно убедился, когда увидел ее в палатке на рассвете, когда она приказала мне подписать письмо, написанное ею за меня.

     В этот момент последний элемент ее личной картины встал для меня на место, и я волей-неволей увидел, что она представляла собой внутри. Я думал, что под показной поверхностной яркостью все же имеется хоть что-то наполеоновское. Ведь, как ни говори, она завоевала большую часть Североамериканского континента. У нее имелись правительство, регулярная армия и больше аккумулированных ресурсов, чем у полудюжины любых других общин в мире вместе взятых. Помимо этого и более того, она лелеяла чисто Александрову мечту о завоевании всего мира. В ней не может не быть, думал я, чего-то уникального и могущественного.

     Но утром я понял, что передо мной человек весьма заурядный, который ведет себя иррационально под гнетом поражения и разочарования. Когда иррациональность стала очевидна, и все в ней встало на свои места. По крайней мере, для меня. Не было в ней ничего ни от Наполеона, ни от Александра Великого. Она была пограничным психотиком, который попал в цепь обстоятельств, позволивших ей триумфально двигаться вперед на гребне нарастающей волны - до тех пор, пока все шло так, как ей хотелось. Пока счастье было с ней, ее вдохновляла мнимая гениальность. Но когда все пошло не так, как ей хотелось, плана на сей счет просто не оказалось. Буквально таким вот образом.

     Те, кто на ее стороне, - люди. Те, кто против, - тряпичные куклы, которых, если она пребывала в дурном расположении духа, можно было швырять об стену или вытряхивать из них опилки. Она могла идти вперед по локоть в крови, и это не имело бы для нее никакого значения, потому что кровь была не настоящая.