Больше из сказанного им я не запомнил, поскольку как раз в этот момент мой мозг будто взорвался от того, что я внезапно понял: разум мой из-за открывшихся вдруг перспектив и возможностей, вытекающих из сказанного, вошел в запредельный режим. Масштаб их был столь грандиозен, что любые мои предыдущие размышления по сравнению с услышанным казались простейшими детскими игрушками. Наконец-то зубы голодной крысы нашли то, во что могли вцепиться по-настоящему.

Глава 15

     Потом мне рассказали, что через некоторое время я пришел в себя и принялся отдавать всем, включая Порнярска, приказы собираться и двигаться дальше, а потом гнал всех практически без остановок большую часть следующих трех недель. Мы просто двигались вперед, уже не останавливаясь для выяснения того, что находится за очередной туманной стеной, или в домах, или в селениях, попадавшихся нам по пути. Я гнал всех вперед так, будто мы были участниками гонки, а за чертой далекого финиша нас ждала страна обетованная.

     Кое-что из происходившего во время этой гонки я смутно помню. Но только кое-что. Меня слишком переполнял конечный результат всех моих размышлений по поводу шторма времени - он обрушился на меня как лавина. Время от времени бывали просветления, во время которых я начинал сознавать, что делаю и что происходит вокруг. Но все это было задним планом, несущественной декорацией того места, где я в действительности находился, и реального дела, которое я делал, и имя всему этому было Мечта.

     В своей Мечте я представлялся себе чем-то вроде паука. Я говорю "чем-то вроде" потому, что я по-прежнему оставался самим собой, просто я действовал подобно пауку. Если вам это ничего особенно не говорит, то прошу прощения, но это лучшее объяснение, которое я могу дать.

     В своей Мечте я был похож на паука, который бесконечно и яростно карабкается по паутине нитей, протянувшихся от одного конца бесконечности до другого. Нити были расположены в определенном порядке и образовывали какое-то подобие паутины, хотя, чтобы иметь возможность охватить ее взглядом целиком, нужно было быть бесконечно огромным. И тем не менее, каким-то необъяснимым образом я знал, как она выглядит в целом. Моя работа была связана с этой паутиной и наполняла меня совершенно особенной дикой, ужасной и певучей радостью, которая в любое мгновение могла превратиться в агонию. Радость работы с паутиной, процесс приведения ее в порядок, посылала меня с невероятной скоростью на невообразимые расстояния вдоль заполняющих вселенную нитей, требуя от меня каждой унции моих сил, задействуя каждую клеточку моего мозга, натягивая каждый мой нерв до предела. Это был буквально берсеркерский взрыв энергии, которому было все равно, пусть даже он и уничтожил бы собственный источник, которым являлся я, лишь бы с паутиной делалось то, что было необходимо. Притом все это каким-то образом было связано с моими воспоминаниями о том, как я собирался поставить на окружающем меня мире свое клеймо, так что энергия била из каких-то глубоко потаенных источников.

     На самом деле переживаемое мной тогда просто невозможно описать словами. Паутина не имела названия. То, что я делал с ней, не поддавалось определению. Но в то же время я твердо знал, что это самая важная из всех когда-либо имевших место в мире работ. Она несла с собой нечто похожее на адреналиновое возбуждение, которое абсолютно не походило ни на одно из знакомых мне видов опьянения. Люди порой рассказывают, вернее, раньше рассказывали о наркотическом кайфе. Так вот это тоже был кайф, только вызванный не химическим воздействием, а физическим. Каждая молекула моего тела была заряжена и вибрировала в унисон с узором и работой, которой я занимался.

     В то же время я с помощью какой-то независимой части своего сознания продолжал вести и направлять свою маленькую группу паломников и, видимо, при этом действовал достаточно разумно, по крайней мере настолько, что они не сместили меня как безумца и не поставили на мое место другого.