– Мы должны уничтожить группу американских предателей‑переговорщиков, которые готовы прекратить войну и дать убежище Гиммлеру и Борману в обмен на то, что Германия не будет переносить военные действия наверх…

– Американских? – тупо спросил Анри. – Ты сказал – американских? И после этого смеешь утверждать, что ты не нацист и не предатель?

– Да! Потому что мы боремся с предателями! мы – настоящие патриоты!..

– Он все врет, – мрачно сказал Роже, заходя Рексу за спину. – Ты же видишь, Анри, он просто пытается выиграть время. Где копии документов, мразь?

– Я не вру!!! – завизжал Рекс…

…Ультима медленно приходила в себя. Боль была страшная, в шее и плече, и при малейшем движении подкатывала липкая тошнота. И все же ей удалось подобрать под себя ноги и в несколько приемов, хватаясь за какие‑то предметы, сесть. В глазах плавали размытые лиловые спирали. Ничто не удерживалось взглядом.

Потом ей как‑то удалось (несколько мелких неловких движений, искрящая электрическая боль от лопаток до затылка – боль, парадоксальным образом прочищающая мозги) понять то, что она видит уже давно…

Со связанными за спиной руками, вывалив черный язык, висел и покачивался под начищенным медным поручнем, за который держатся во время шторма, Рекс. Босые ноги его мокро и вязко елозили по полу, размазывая вонючую грязь и кровь.

Крит, авиабаза Вамос, 14 февраля 1945. 4 часа утра

Жутко хотелось пить. И – нестерпимый анисовый привкус. Проклятое «узо», как эти греки его пьют… Волков доковылял до шкафа‑рефрижератора, покопался в нем, выудил картонную коробку с баночным пивом. Как всегда у этих американцев: остроумное техническое воплощение, а пиво дрянь. Но – мокрое. И холодное. Будем в Праге – вот там и попьем настоящего…

Телефонный зуммер вывел его из себя. Он хотел хватить аппаратом об пол, но передумал.

– Алло… – Максимум яда в голосе.

– Дрозд? Это Филин. Я к тебе зайду?

– В такую рань?

– Срочно…

Интонации растерянные и виноватые, что странно. Эйб Коэн никогда ни в чем не может быть виноват. Никогда и ни перед чем не теряется…

– Ну, заходи.

Он пришел через минуту, невысокий плотный парень с круглой, наголо бритой головой. Ас диверсионно‑террористической работы – и, что характерно, в обоих уровнях. Большая редкость, между прочим…

– Извини, Ал, что рано, но – Натан погиб.

– Что?!

– Натана убили. Ультима только что сообщила…

– Гестапо?

– Если бы. Какие‑то то ли швейцарские, то ли французские маки. По ошибке…

– Ни хрена себе.

– Этот дурачок решил показать себя, добрался до какого‑то ублюдка, похитителя больших секретов, тот покончил с собой, а тут вдруг эти… и приняли его за этого самого ублюдка. И повесили – вместо. Представляешь?

– Но точно не гестапо? Не «Факел»?

– Была бы слежка… И тогда бы уж просто похитили. Зачем гестаповцам его труп?

– Да, это верно… Ты извини, у меня сушняк, так я выпью еще баночку. Будешь?

– Буду. Дурак… влез… Я ведь его специально – подальше…

– Я догадался.

– Мамин любимец. Как я теперь?..

– В каком он виде – здесь, внизу?

– Не знаю. Телом он где‑то под Парижем… Понимаешь, Ал, он… он ранения, скажем, переносил очень тяжело. Боюсь даже думать обо всем этом… мы же с ним поклялись: если что… ну, ты понимаешь: кома, или идиотизм, или… в общем… обязательно помочь друг другу.