– Я иду…

Штурмфогель робко положил трубку на рычаги, собрал и запер в сейф фотокопии и поспешил к лестнице. Пройти эту чертову проверку на лояльность следовало прямо сейчас. Сию минуту.

Пока он еще лоялен.

Завтра может быть поздно…

Прага, 17 февраля 1945. 12 часов

Кап. Кап. Кап! Кап!!! КАП!!! КАП!!!!!!!

Он наконец открыл глаза. Волглая паутина нависала над лицом, и очередная студенисто дрожащая капля готова была вот‑вот… И – звуки.

Хотелось кричать.

Обожжен мозг, обожжен и обнажен, и любое прикосновение к нему – далекое поскрипывание, лиловое пятно, мурашки в левой руке – все это мучило и убивало.

Дом стонал. Как все старые дома, он с трудом засыпал вечерами и мучительно просыпался, хватаясь за стрельнувшее колено и мокротно кашляя сипящей грудью. А ведь дом куда моложе его…

Это не паутина. Просто трещины на потолке. И идет дождь. Или снег. А капли падают в медный таз.

Барон провел рукой по лицу, по глазам, сдирая коросту. Глаза, отравленные сулемой еще в тринадцатом году, теперь слезились по ночам гноем – особенно на холоде и сырости. А холода и сырости хватало…

Брикеты из спрессованной угольной пыли и торфа давали много чада, но почти не грели. Барон знал, что на черном рынке можно достать и дрова, и самый лучший антрацит и что многие чиновники и офицеры так и делают – не сами, конечно, а через шоферов, ординарцев, слуг, – но себя до такого бесчестия он допустить не мог. Он мерз и кашлял вместе со своим народом.

Мерзавцы русские…

Вчера что‑то закончили… почему вчера? сегодня… в шесть утра. Что закончили? Непонятно. До чего‑то договорились. Но до чего? Даже если перечитать стенограмму – а придется, – так и останется ощущение пережевывания песка. Сидим и жуем песок, глядя друг на друга сияющими от честности глазками. Тянут время, а сами уже в Будапеште. Ну, ничего…

Он решительно сбросил одеяло и сел. Тело вело себя отменно – да и как иначе? – но вот голова готовилась возмутиться. Слабое звено, сказал он презрительно голове, де‑ерьмо. Заменить бы тебя… Он умылся горячей водой, поскоблил щетину, оделся потеплее – и подбросил себя вверх..

Наверху было лучше. О‑о!.. В камине пылали, чуть шипя от усердия, буковые поленья, нога тонула в ковре. С темных панелей стен смотрели стеклянными глазами охотничьи трофеи. На столе его ждал плотный завтрак: салат из грибов и ветчины под соусом из сливок и дичи, горячие шпикачки с брюссельской капустой и горошком, паштет, печеные бананы с коньячным кремом (к ним он приохотился в давнюю пору на Санто‑Доминго), легкое суфле с миндалем – и к этому маленькая бутылочка «Мерло» урожая двадцать четвертого года, кофе с пенкой и короткая сигара с золотым ободком от Дювиля, скатанная вручную на бедре девушкой‑мулаткой девятнадцати лет. Барон подоткнул салфетку и приступил к завтраку…

Они не уступят, вдруг с ужасом подумал барон, и будет как тогда, в сорок втором… это называется «тронул – ходи», угрожал – сделай, или тебя не станут принимать всерьез никогда. А они не уступят, они будут тянуть время здесь и переть бешеным кабаном там, внизу… а значит, придется исполнять обещанное, пускать в ход V‑3… они в него не верят или думают, что это очередная ракета, или подводная лодка, или газ, или сверхсамолет… а может быть, и верят, а может быть, и знают все, гестапо обязалось организовать достоверную утечку информации – чтобы враги смогли оценить реальность угрозы.

Но если V‑3 заработает, то всему этому придет конец…

Руки барона дрожали.

Когда он закончил завтрак, громадные напольные часы – смерть‑рыцарь с маятником в виде косы – медно и раскатисто объявили, что уже час дня.