|
Два молчаливых лакея ждали его в гардеробной. Барон позволил переодеть себя в деловой костюм, потом поднялся в мансарду, обшитую черным деревом. На месте, где должно было быть окно, открывался вход в бесконечный, темнеющий с расстоянием коридор, похожий на те, что возникают между двух зеркал. Две сверкающие полоски рельсов, проложенные по его полу, сходились в глухой бесконечности. Барон взялся за кисть шнура, свисающего с потолка, легонько дернул. Прокатился удар гонга. В стене напротив коридора открылись ворота, и оттуда медленно выкатилась электроколяска, темно‑красная, лаковая, с блестящими медными ручками и фонарями. Кучер‑пилот спрыгнул с козел, распахнул перед бароном дверцу. В диване под слоем кожи и ватина были резиновые подушки, налитые теплой водой.
– Поехали, – сказал барон, откинувшись на спинку, и благосклонно помахал кучеру двумя пальцами. Тот ослепительно улыбнулся в ответ, натянул на глаза огромные очки, застегнул под подбородком шлем и перекинул через плечо концы бежевого шелкового шарфа. Запели моторы, и коляска, легко набирая скорость, понеслась по рельсам. Стыков не было, и только рвущийся посвист воздуха проникал снаружи в тишину салона. Изредка в стенах коридора возникали окна – достаточно длинные, чтобы рассмотреть кружево крыш, какие‑то башни с зубцами, клочковатые облака. Барон прикрыл глаза. Ехать еще почти час…
Берлин, 17 февраля 1945. 18 часов
Нойман закончил расшифровку очередной телепатемы от Ортвина – и вдруг почувствовал, что скулы его каменеют. Он еще раз, проговаривая про себя, перечитал текст. "Ортвин – Хагену. С двадцать первого по двадцать третье февраля буду находиться в Риме, в отеле «Канопа». Подлинники фотографий, на которых запечатлены встречи Дрозда с информатором, буду иметь при себе. Необходима немедленная эвакуация в нейтральную страну, где я передам фотографии известному мне лицу в присутствии германского консула. Напоминаю о шведском паспорте и гонораре". Нойман грохнул кулаком по столу – пресс‑папье отозвалось надтреснутым звоном – и вдавил клавишу селектора. – Где этот засранец Штурмфогель?! – У него отпуск до завтра, – отозвался секретарь, – вы сами подписали… – Послать машину – и хоть дохлого – сюда!!! А пока найди мне Кляйнштиммеля… да и Гуго заодно… Он откинулся от стола, тяжело дыша. В кабинете словно туман клубился. Красноватый. А ну, спокойнее, осадил он себя. Так можно ведь и не дожить до победы… …Немного позже, глядя на серое, в бисеринках пота лицо Штурмфогеля, он испытал вполне понятное удовлетворение: негодяй мучается, хоть и по другой причине. Каждый переносил издевательские процедуры доктора Ленарда по‑своему, кто‑то вообще вставал, заправлял рубашку и шел работать, а Штурмфогель отключался на два‑три дня. Может быть, то, что помогает предателю проходить контроль лояльности, и требует такой отдачи сил?.. Заключение Ленарда лежало на столе – почти безупречное. Лежало рядом с текстом телепатемы. – А теперь, – не ответив на приветствие, зарычал Нойман, – объясни, что все это значит! Почему твой агент перестал тебе доверять? Сразу после того, как увидел фотографии предателя? А? Штурмфогель покачнулся и оперся о крышку стола. Глаза его бегали по неровным строчкам. Кажется, он перестал разбирать почерк Ноймана. Потом он посмотрел на шефа, на Гуго, на Кляйнштиммеля… – Ты это что… серьезно? – Серьезнее не бывает, – сказал Гуго. – Это почти доказательство. Осталось получить сами картинки. Ты можешь признаться, это облегчит жизнь и нам, и тебе. – Какой‑то бред… – Это твой агент, не так ли? Ты сам говорил, что доверяешь ему. |
