– Какой‑то бред…

– Это твой агент, не так ли? Ты сам говорил, что доверяешь ему.

– Я говорил еще, что он может работать на противника.

– Тогда зачем ему удирать в нейтральную страну? Нет‑нет, вероятность такая остается, – поднял ладонь Нойман. – Только поэтому ты проживешь еще несколько дней. Послезавтра полетишь в Загреб, оттуда тебя перебросят в Рим, там встретишься с Ортвином и заберешь у него фотографии. Все время будешь под контролем. Любой твой чих, не понятый контролерами, будет твоим последним чихом. Ясно?

– Он просил – в нейтральную страну…

– Он просил! А куда? В Турцию? Или уж сразу в Аргентину? В Загреб из Рима мы его перебросим легко, а потом – если он действительно сдаст нам предателя – через Германию в Швецию. Паспорт его готов, – Нойман брезгливо поморщился, – и гонорар тоже. Все это будет у тебя – вручишь…

– Подожди, – сказал Штурмфогель. – Откуда в Риме может быть наш консул? Ты заработался, шеф.

Несколько секунд Нойман тяжело смотрел Штурмфогелю куда‑то в район солнечного сплетения.

– Да, – сказал он наконец. – Заработаешься тут… Встречаться в Риме, на вражеской территории, ты с ним не можешь, раз он тебе не доверяет. И вывезти его из Рима без тебя не получится. Тупик?

– Сделаем так, – заговорил Гуго. – В Риме с ним встречусь я. Совершенно посторонний человек, не имеющий никакого отношения… а потом улучу момент и подброшу его… Что произойдет с телом? – повернулся он к Штурмфогелю.

– Судороги, потом ступор, – неохотно ответил Штурмфогель. – В госпитале в тот раз поставили диагноз: тяжелое отравление парами бензина.

– Значит, он там и теперь попадет в госпиталь. Наверху мы все с ним пообщаемся… Может быть, он даже не захочет возвращаться за своим телом. А если захочет – то вывезем и тело. Хоть в Швецию, хоть на Шпицберген…

Нойман побарабанил пальцами по столу.

– Если других предложений нет, то план принимается. А ты, – показал на Штурмфогеля, – с этой минуты под арестом. В своем кабинете. В сортир – под охраной. Из здания не выходить. Наверх – запрещаю. Все. Убирайся.

Штурмфогель попятился от стола шефа и споткнулся о складку ковра.

ОДИН

Берлин, 18 февраля 1945. 01 час

Он лежал, сплетя пальцы на затылке, и разглядывал темный плафон под потолком. Действие нитроглицерина, который он сунул под язык перед свиданием с шефом (для надлежащей бледности, дрожания конечностей и пота на лице), должно бы давно кончиться – значит, голова болит сама по себе. Еще бы ей не болеть…

Два дня из трех, традиционно выделяемых лично ему для отдыха после проверки лояльности, Штурмфогель использовал совсем для других целей. Можно сказать – преступных целей.

Теперь в «Факеле» два предателя…

Ну и пусть. Это они – рыцарь Гуго, Нойман, Юрген, – это они предают Верх. Предают древний Салем, Великий Город, губят его даже не за Германию – за Гитлера.

…С трудом дотащившись до дому после унизительных и опустошающих процедур Ленарда, он раздел себя, уложил на кровать – и метнулся вверх, пока еще оставалось немного сил, чтобы совершить этот скачок. У него было в запасе где‑то сорок восемь часов, в течение которых его гарантированно не побеспокоят.

Он ожидал, что окажется в своей квартирке, скучной и неухоженной, зато с великолепным видом из окна; однако вместо этого неожиданно обнаружил себя в просторной ванне, пахнущей можжевельником. Тут же откинулась занавеска, и в ванну грациозно вступила стройная смуглая женщина…

Да, здешнее тело не теряло времени даром… но как некстати!.