– Что я могу сказать, дружище… – тихо произнес Гиммлер. – Мы на развилке, и сейчас решается все. В течение, может быть, дней. Или часов. Уцелеем мы или рухнем в огненный ад… Я вчера видел сон: бои в Берлине. Это было невыносимо. Орда… казаки на крылатых и рогатых конях, кони дышат огнем… Не смейтесь только.

– Я не смеюсь, – сказал Нойман.

– Вам хорошо, вы никогда не спите. Я так не могу.

– Зато вы можете многое другое, чего не могу я.

Гиммлер помолчал, что‑то переключая в себе. Даже его лицо переменило несколько выражений, прежде чем стало строгим и сосредоточенным.

– Нойман, вы ведь понимаете, что сейчас почти все зависит от вас? Вы легко можете меня сдать – и возвыситесь над всеми.., на оставшиеся несколько месяцев. Если этот негодяй Борман не сожрет вас. Или довести дело до полного уничтожения всего…

– Мы уже обсуждали это, – сказал Нойман. – Я с вами, рейхсфюрер. Я не вижу другого пути, хотя… хотя и боюсь. Но всего остального я боюсь куда больше.

– Чего вы хотите после переворота?

– Отойти от дел. Поднимусь наверх… и все.

– Вот как… Это самое простое. Кого предложите на свое место?

– Эделя. Лучший после Гуго Захтлебена, вечная ему память. Я подписал представление Захтлебена к Рыцарскому кресту…

Гиммлер молча кивнул. Ногтем щелкнул по маленькому гонгу. Тут же бесшумно вошел адъютант, катя перед собой сервировочный столик.

– Я не люблю попов, – сказал Гиммлер, – поэтому лучше по обычаю предков справим тризну. Захтлебен отправился в Валгаллу готовиться к решающим боям. Выпьем по бокалу вина за то, чтобы и там он был столь же безупречно храбр, как был здесь…

Босфор, яхта "Босфор", 27 февраля 1945. 21 час 20 минут (время местное)

Между тем Гуго Захтлебен в это самое время был жив и даже находился в полном сознании – как и Эрика Гютлер. Это был успех. А вот смерть предателя Мерри командир итальянской разведывательно‑диверсионной группы Джино Чиаро простить себе не мог…

Задумано было хорошо. Пока бойцы поливают настоящим свинцом посетителей ресторана, вырубить сидящих за тем столиком немцев и предателя‑американца резиновыми пулями из одиннадцатимиллиметрового «томпсона». Так, в сущности, и получилось, но шальной рикошет, можно сказать, спас предателя…

Впрочем, наверху итальянцы поработали всерьез – без поддавков. И теперь оба пленных пребывали в шоковом, безнадежно раздавленном состоянии, понимая, что никогда больше не попадут в Салем. Возможно, так себя чувствует человек, проснувшийся вдруг в заколоченном гробу.

Яхта – а правильнее сказать, скоростной катер – прокручивала винтами тяжелую воду Мраморного моря. До границы территориальных вод Турции оставалось пять миль, когда луч прожектора с шипением впился в яхту, и почти сразу поперек курса ударила очередь «эрликона»…

– Стоп машина, – спокойно скомандовал капитан.