И пронзительно холодно. Так холодно бывает только на ветру – но здесь не было ни малейшего признака ветра. Просто тепло из тел стремительно вылетало и таяло в пустом черном призрачном воздухе…

– Сто‑оп! – распорядился Михась. – Выходи! Дальше только пешком, – пояснил он Штурмфогелю.

Когда бежишь чуть вниз, подошвы громко шлепают по дороге… Когда бежишь сквозь густой лунный свет, чувствуешь, что всплываешь вверх… Когда бежишь навстречу своему вечному ночному страху, перестаешь понимать, кто ты есть и где ты есть…

Штурмфогель помнил все, что рассказал ему Михась за тягучие часы пути, но думать об этом решительно не мог.

Предмостье… мост, не поднимавшийся уже сто лет… припорошенные снегом фигуры давно замерзших часовых…

А сквозь проем ворот донжона – дубовые створки разбиты в щепу – видны раскаленные пасти печей. Три пылающих полукруга – и где‑то рядом есть, наверное, еще, потому что так уж прихотливо ложатся на снег блики.

Надо остановиться… остановиться самому и остановить бег восприятия… вот так.

…Урядник Михась шел впереди, поводя стволом винтовки из стороны в сторону. Люди графа двигались за ним и по обе стороны от него – отважно и твердо, но тень неуверенности скользила в их движениях. Каменный пол был исковеркан – особенно вблизи печей – и завален комьями глины. Штурмфогель не мог преодолеть внутреннего протеста против того, что видел: эти печи – они не были сложены людьми. Как толстенные каменные деревья, они совсем недавно вырвались из‑под земли, взорвав каменную кладку, проросли трубами сквозь потолок и стены. Огонь гудел, но не было видно ни куч угля, ни штабелей дров…

И едва только Штурмфогель подумал об этом, что‑то заскрежетало в углу. Все винтовки судорожно повернулись в ту сторону, а из тени на свет медленно выкатилась железная тачка, груженная поблескивающими кусками антрацита. За тачкой тяжело шагал приземистый черный человек. Не замечая никого, он остановился у одной печи, поднял с пола лопату и стал кидать уголь в огонь. Движения его были рваные – то слишком медленные, то чересчур быстрые.

– Мефодий, – негромко позвал урядник. – Мефодий, ты узнаешь меня?

Черный человек снова взялся за тачку и зашагал к следующей печи. Там все повторилось – те же движения, напоминающие… напоминающие… Какой‑то образ мелькнул, но не задержался. Медленно, потом сразу – быстро, потом – опять медленно…

За спиной Штурмфогеля ударил тугой выстрел, и все подпрыгнули и оглянулись. Уши забило то ли ватой, то ли глиной. Свет стал гротескно резок. Один из людей графа судорожно рвал затвор винтовки. В нескольких шагах от него на земле что‑то дергалось, и лишь несколько долгих мгновений спустя Штурмфогель понял, что это осколки человека, разбившегося, словно он был из хрупкого, но живого фарфора…

Деревянные, подумал Штурмфогель. Мраморные. Фарфоровые… что они с нами делают…

(Если бы его спросили, кто такие эти «они», он вряд ли ответил бы. Какие‑то сволочи и мерзавцы, превращающие людей в дерево, камень и фарфор; и эта мысль имела логическое продолжение, которого он не хотел, но которое тем не менее в ней заключалось.)

– Молодец, Никол! – громко сказал урядник, и сквозь звон в ушах его слова пробились с трудом, но пробились. – Всем смотреть по сторонам! За мной, наверх!

У подножия винтовой лестницы лежал, скрючившись в позе эмбриона, еще кто‑то – маленький и легкий. Если бы не полуседая спутанная борода, можно было подумать, что это ребенок.

Штурмфогель шел следом за урядником – и, когда тот остановился, почти ткнулся в него.

– Что там?

Урядник сделал несколько тяжелых шагов по ступеням и шагнул в сторону.