Этой винтовкой он сделал Штурмфогелю вполне понятный знак – подойти и поднять руки.

С медлительностью, которую – Штурмфогель надеялся – они примут за наглость и лень, а не за усталость, он приблизился шагов на пять‑шесть и улыбнулся.

– Я просто хотел попросить вас меня подвезти, – сказал он. – В любое место, где есть банк. Там вы получите немного денег.

– Кто ты такой? – спросил зеленый.

– Курьер «Голубиной почты». Летел из Константинополя в Берлин. Какие‑то разбойники хотели захватить меня на цеппелине, думали, наверное, что у меня либо важные письма, либо чеки… Пришлось спасаться на планере. С ночи выбираюсь из этого леса.

– Ночью ты был в этом лесу? – с недоверием спросил зеленый и кивнул на склон, где сначала редко, а чем выше, тем гуще стояли черные ели.

– Да, был.

– И… как оно?

– Тяжело. Но я бывал в Тартарском лесу… так что опыт у меня есть.

– В Тартарском я не бывал… – протянул зеленый. – Ладно, садись. В место, где есть банк, поедем завтра. Заплатишь полфунта серебра. Готов?

– Вполне… А сегодня нельзя?

– Сегодня нельзя. Если только ты не хочешь ждать другого экипажа. Но этот другой скорее всего будет этот же… только мы будем ехать в ту сторону.

– А пешком? Я дойду?

– Если бы это была просто дорога – да, часов за шесть‑восемь. А так – тебе лучше поехать со мной. Дольше. Но зато наверняка. Меня зовут Михась. Я здешний урядник.

– А меня зовут Эрвин.

– Вот и хорошо. Драться умеешь?

– Приходилось. А что, понадобится?

– Может быть…

В экипаже было жарко. Гораздо жарче, чем требовалось для комфорта. На продольных лавках сидели еще четверо мрачных мужиков с винтовками. А в проходе на носилках, укрытый огромным бараньим тулупом, лежал кто‑то неподвижно, и в первый момент Штурмфогель подумал: труп. Труп изможденного непосильным трудом каторжника. Но глаза трупа горели темным огнем…

– Кто… это?.. – с трудом разжав сухие губы, спросил лежащий.

– Берлинский курьер, ваша светлость, – ответил урядник почтительно. – Сбросили с цеппелина. Опять, наверное, ребятки Кабана балуются. Как в прошлом году.

– Подойди… поближе… наклонись…

Штурмфогель наклонился. От лежащего исходил слабый запах тлеющих листьев и горячей золы.

– Ниже…

Он наклонился ниже. Лицо лежащего обтянуто такой тонкой, такой прозрачной кожей… и веки, как у черепахи…

– Хоро… шо… – в два приема. – Михась…

– Здесь, ваша светлость.

– Сделаешь все… что попросит… велит… Все!..

– Я понял, ваша светлость… – голос растерянный.

– Все. Скажет: сдохни… сдохнешь.

Штурмфогель почувствовал, как вдоль хребта дыбом встает несуществующая шерсть…

Берлин, 28 февраля 1945. 19 часов

– Кое‑чего я все‑таки не понимаю, – сказал Хете. – Если они засекли наше подслушивание – а я думаю, что засекли наконец, – то какого черта не использовали это для подачи нам дезы, а взяли и раскрылись? С целью специально обратить на себя внимание. Как‑то странно. Не находишь?

Нойман кивнул.

– Второе: это сама их подготовка к операции. Занимается ею агент, который мог быть засвечен в прошлом. Их руководство об этом знает. Но все равно поручает создание операционной базы ненадежному агенту. Что характерно: через него… в смысле – через нее – мы и вышли на группу.