– Простите, мисс, – несчастным голосом пробормотал брат.

Сначала я был почти благодарен Густаву за его слабые ноги. Но, оказавшись рядом с леди, сдавившей меня, как штаны на два размера меньше, я понял, что дело было вовсе не в затекших конечностях Старого, а в притоке крови к совсем другой части тела. А понял я это потому, что сам, как ни противился, ощутил тот же эффект.

Большинство представляет себе ад как огромную пещеру, способную вместить миллионы страдающих душ. Но, доложу я вам, он может быть тесным, как ватерклозет, где едва достаточно места для троих.

Я начал молиться, чтобы старик ускорил шаги и ушел побыстрее, и он наконец прибавил ходу, когда я уже вовсю прикусывал язык, щипал себя за уши и думал о моей дорогой покойной муттер.

– Он на лестнице, – сказал Густав.

Звук шагов становился все тише и тише.

– Он уходит. Уходит. Все… ушел.

– Господи, слава тебе, – выдохнул я, распахнул дверь и поспешно ретировался.

Диана последовала за мной.

– Что ж, – сказала она, – это было…

– Некогда болтать. – Старый выскочил вслед за ней. – Надо проследить за этим типом. Это, возможно, последний шанс выяснить, что он за птица.

Конечно, это был также наш шанс оставить ватерклозет – и случившееся там – позади. И мы поспешили воспользоваться предлогом.

Втроем мы потихоньку подобрались к верхней ступеньке лестницы и подождали, пока снизу не раздалось кряхтенье: старик перетаскивал свои негнущиеся конечности через подоконник. Густав выждал еще несколько секунд, чтобы дед отошел подальше, и повел нас вниз и дальше к окну.

Преследуемый оказался на удивление резвым. Старик пустился по улице неровным галопом и, пока мы выбирались наружу, успел проскакать уже футов пятьдесят.

– Ну, брат, – начал я, когда мы повернули за дедом на Стоктон-стрит, – что скажет Холмс про старого пня?

– Немного, – ответил Старый, не глядя на меня. Как почти на всех улицах Чайна-тауна, на Стоктон-стрит были сплошные лавки и рестораны. Оторви взгляд от старика на три секунды, и он может юркнуть в любую дверь. – Он беден, но пытается это скрыть. Одежда приличная, шелковая, но та же самая, что и вчера. Швы обтрепались, пуговицы разные, я еще тогда заметил. Но не работяга, по рукам видно: корявые слегка, но от возраста, а не от тяжких трудов. Похоже, люди здесь его знают. Но не уважают. Видишь, там, впереди, расступились перед ним, а сами хихикают? Он не шибко важная птица тут, но и не мелочь.

Диана взглянула на Густава с веселым изумлением:

– И это, по-вашему, немного?

Брат лишь крякнул и пожал плечами.

– Ну так кто же тогда наш объект? – спросила Диана. – Говорите, видели его вчера?

– Чань ушел вместе с ним, и это был последний раз, когда мы видели доктора живым. – И я рассказал ей про вчерашнее, пока мы выделывали зигзаги по Чайна-тауну вслед за старым пердуном.

Он пробирался на юго-восток, сворачивая почти на каждом углу. Мы, скорее всего, потеряли бы любого другого китайца в уличной сутолоке на Вашингтон и Дюпон, но белоснежные волосы, сутулые плечи и быстрая походка враскачку выделяли старика из толпы за полквартала.

А мы и не подходили к нему ближе чем на полквартала, ведь если мы смогли его узнать, он то уж точно нас узнал бы. Затеряться в толпе нам не удалось бы: здесь мы смотрелись примерно так же незаметно, как парад на День независимости. К счастью, старикан ни разу не оглянулся… или оглянулся, но мы не заметили.

По мере того, как мы вслед за стариком приближались к северо-восточной оконечности Чайна-тауна – и Варварскому берегу, лежащему за ним, – улицы становились все более подозрительными на вид. То же самое можно было сказать и об обитателях этих улиц.