—  Подвинься, я причешусь.

Я подвинулся, она взяла с полочки вытертую щетку и очень грязную расческу, в которой не хватало нескольких зубьев, и начала энергично причесываться. Я сказал, про­сто так:

—  Твой отец действительно очень болен, боюсь, что врачи правы.

—  То есть?

188

Скука

—  Он скоро умрет.

— Да, я знаю.

—  И как вы будете тогда жить?

—  Как будем что?

—  Как будете жить?

—  В каком смысле?

—  На что вы будете жить?

Она уверенно сказала, проводя по губам помадой:

—  На то же, на что и всегда.

—  А как вы жили всегда?

—  У нас магазин.

—  Магазин? Ты никогда мне не говорила.

—  А ты меня не спрашивал.

—  А чем вы торгуете?

—  Зонтиками, чемоданами, сумками, разными изде­лиями из кожи.

—  И кто в нем работает?

—  Мать и тетка.

—  И он приносит прибыль?

Она кончила красить губы и сказала, словно закрывая тему:

—  Очень небольшую.

Стоя сзади, я обнял ее за талию и притиснул к себе. Я видел, что она бросила на меня короткий взгляд — не то удивленный, не то понимающий, потом взяла черный карандаш и начала подкрашивать брови. Я спросил:

—  А ты никогда не думаешь о смерти?

Говоря это, я по-прежнему прижимался к ней сзади, и почувствовал, как она начала медленно и сильно пово­дить бедрами справа налево.

—  Нет, никогда не думаю.

— Даже когда видишь отца?

— Даже тогда.

189

Альберто Моравиа

—  А ведь любой на твоем месте подумал бы.

—  А я здорова, с чего это я буду думать о смерти?

—  Но ведь кроме тебя существуют другие люди?

—  Да, вроде бы.

—  А что, ты в этом не уверена?

—  Нет, это я просто так сказала.

—  А твой отец, ты считаешь, он думает о смерти?

—  Он — да.

—  Он боится смерти?

—  Конечно.

—  А он знает, что умирает?

—  Нет, не знает.

—  А ты никогда не думаешь о том, что он умирает?

—  Пока он жив, хотя и болен, я не думаю о его смер­ти. У меня будет для этого время, когда он умрет. Сейчас я думаю только о том, что он болен.

Я резко оторвался от нее:

—  А ты знаешь, что я тебя хочу?

—  Да, я заметила.

Она кончила красить брови, положила карандаш на полку и подтолкнула меня к двери, говоря:

—  Идем, мама, наверное, уже вернулась.

Она действительно вернулась. Когда мы вышли в ко­ридор, женский голос, похожий на дребезжание коло­кольчика, который в иных лавках начинает трезвонить каждый раз, когда посетитель открывает дверь, уже вы­кликал где-то вдали:

—  Чечилия! Чечилия!

Чечилия пошла на голос, а я следом за ней. Дверь в кухню была открыта, мать в пальто и шляпе стояла пе­ред плитой, помешивая ложкой в кастрюле. Кухня, тем­ная и закопченная, имела странную треугольную фор­му; плита под вытяжным колпаком располагалась около

190

Скука

самой длинной стены, а вершиной треугольника служи­ло высокое узкое окно, вернее, пол-окна, затененного к тому же бельем, вывешенным на просушку.